Объект "Атом" (СИ)

Серов обменялся с ним парой фраз — коротких, рубленых, о каких-то поставках, о том, что «министерство опять тянет резину».
— Ладно, — гость хлопнул Серова по плечу. — Я на минуту, Юра. Дела не ждут.
Он снова повернулся ко мне, уже у двери:
— Витька, заходи. Не забывай старика. И… — он кивнул на окно, словно там, за стеклом, стоял мой дом, — матери поклон.
И вышел. Вихрь исчез. Снова тишина, в которой слышно, как гудит в проводах ток. Я выждал паузу. Не суетился. Серов умел слышать фальшь. Потом сказал, осторожно прощупывая почву:
  
— Сдал Сергей Владимирович… Нервы, наверное? Нагрузка?
Серов усмехнулся. Достал папиросу, но прикуривать не стал.
— Сдашь тут, — ответил он задумчиво. — Он, Витя, половину оборонки на хребте тащит. Заводы, закрытые города, пуски. Там не спят — там живут в режиме «пятилетка за три года».
Я кивнул, изображая понимание, а сам записывал на подкорку: «Куратор ВПК (Военно-промышленного комплекса)».
Серов закрыл одну папку, открыл другую. Щелкнул замком сейфа. И только потом добавил, уже сухо, глядя мне прямо в глаза:
— И запомни, Витя: если бы не он, ты бы вряд ли сейчас сидел в этом кресле. Он сделал паузу, давая словам упасть весомо, как гири. — Комиссия тебя бы съела с потрохами.
Он прищурился.
— Он тебя вытянул. Взял под личное поручительство после… сам знаешь чего. Так что помни добро, лейтенант.
Дома было тихо той особенной, ватной тишиной. В прихожей пахло не ужином, а корвалолом — сладковатый, мятный запах, парфюм советской беды. Мама, видно, снова капала себе «сердечные». На столе в комнате лежал альбом — старый, бархатный, с металлическими уголками. Рядом — фотография в рамке. По диагонали — черная лента.
Я замер на пороге. Словно наткнулся на невидимую стену. На фото — мужчина. Не старик. Крепкий, с простым, открытым лицом и тяжелым подбородком. В глазах — то самое советское «надо», которое заменяло страх. Сергей Ланцев. Отец Виктора. Меня резануло стыдом. Я гоняюсь за своим отцом — академиком Громовым. Ищу его следы в Вене, вскрываю сейфы, строю версии. И совсем забыл про человека, чьей фамилией я прикрываюсь. Про настоящего отца этого парня.
Мама сидела у стола, сгорбившись. Плечи под байковым халатом мелко дрожали, но спину она держала ровно. Привычка жен офицеров и рабочих — не раскисать на людях. Увидела меня. Быстро, стыдливо промокнула глаза уголком платка.
— Ты поздно… — голос тихий, ломкий. — Ничего… Я понимаю. Служба.
Я сел напротив. Слова застряли в горле.
— Сегодня… — начал я аккуратно.
Мама кивнула. Медленно, глядя сквозь меня.
— Шесть лет, Витя. Ровно шесть лет.
Я молчал. В такие моменты слова — лишний шум. Она провела ладонью по бархату альбома, словно погладила кого-то по голове.
— Мы тогда на «Почтовом» работали, в цеху сборки. Аврал, гонка, конец квартала… — она говорила отрывисто, глядя в прошлое. — Что-то пошло не так. Давление скакнуло. Автоматика не сработала. Она горько усмехнулась. — Сказали потом: если бы рвануло… И цех, и люди… Твой отец, как старший мастер, понял это первым.
Она набрала воздуха в грудь, удерживая всхлип.
— Все побежали оттуда, а он пошел туда. Один. Сказал: «Я успею перекрыть». И успел.
Тишина в комнате стала плотной, как вода.
— Спас всех, а сам… — она не договорила. Махнула рукой.
Я посмотрел на фото снова. Простой мужик. Работяга. Герой, который не думал о героизме, а просто делал работу. И вдруг всё встало на свои места. Сергей Владимирович. Большой человек в КГБ по линии оборонки. Его странная, почти родственная опека. Мама перехватила мой взгляд, как будто поняла, о чем я думаю.
— Потом пришел он. Сергей Владимирович. Он на похоронах мне сказал: «Семью не брошу. Сын на ноги встанет — слово даю». И не бросил. Помог, вел, в Высшую школу КГБ устроил… Она вздохнула, глядя на меня с любовью.
— Ты ведь у меня слабенький был, Витя. Болел часто, книжки все читал. Самого бы тебя… комиссия бы не пропустила, а он — помог. Сказал: «Ланцевы стране нужны».
Вот оно. Вот почему «ботаник» Витя оказался в элите спецслужб. Не за гениальный ум. И не за красивые глаза. Я здесь — по праву крови. Я — плата за подвиг отца. Сергей Владимирович, этот «дядя Сережа» с веселыми и жесткими глазами, просто отдает долг чести человеку, который совершил геройский поступок.
Утро началось не «как положено», а как бывает перед артподготовкой — когда воздух еще звенит от тишины, но земля уже дрожит. Я пришел раньше обычного. Молодым так и надо: быть на месте до начальства, демонстрируя рвение и чистую совесть.
Я открыл дверь нашего кабинета — и замер на пороге. Обычно у Серова царил армейский порядок: папка к папке, карандаш к карандашу. Сейчас кабинет выглядел так, словно по нему прошел смерч. Стул отодвинут в сторону, будто его отшвырнули ногой. Папки на столе лежат веером, внахлест. Сейф приоткрыт — нарушение всех инструкций. На краю стола лежал смятый лист — сводка происшествий. Его сначала сжали в кулак от бессильной ярости, а потом попытались разгладить, но бумага запомнила злость.
Успел только вдохнуть спертый воздух и дверь распахнулась. Серов. Вошел быстро, порывисто. В пиджаке, застегнутом на все пуговицы. Это был плохой знак. В кабинете он всегда работал «в рукавах». Пиджак означал одно: он только что был «на ковре», у руководства. Лицо — серое, как асфальт. Не усталое — убитое. Он даже не кивнул мне.
— Ланцев. Ноги в руки. Едем.
— Куда? — вырвалось у меня.
— По пути, — буркнул он, хватая со стола смятую сводку.
Серов вел сам. Не вызвал служебную «Волгу» с водителем из гаража. Сел за руль оперативной машины. Мы вылетели с площади Дзержинского резко, с визгом резины. Для степенной Москвы 1981 года — почти хулиганство. Майор не плыл в потоке, он резал его скальпелем. Поджимал, играл фарами, игнорировал возмущенные гудки. На светофорах он не ждал зеленого — он смотрел по сторонам и давил на газ, как только видел «окно». Я смотрел на его руки. Костяшки пальцев на руле побелели. Он вцепился в «баранку» так, словно хотел ее задушить. Мозг работал, накладывая маршрут на карту. Садовое. Поворот. Еще один. Я узнал район.
— Мы… к Синицыну?
Серов не ответил. Только желваки на скулах дернулись. Вот и всё. У майора кончились слова. Остались только факты.
Двор «хрущевки» напоминал разворошенный муравейник. Прожектора, вращающиеся синие маячки милиции, красные бока пожарных ЗИЛов. И запах. Тяжелый, жирный запах мокрой гари, который невозможно спутать ни с чем. Так пахнет беда: мокрая штукатурка, горелая синтетика, жженые тряпки и сладковатый, тошнотворный дух газа. Зеваки стояли полукругом — в халатах, накинутых поверх курток, в стоптанных тапках. Женщина у подъезда истово крестилась. Мужик с «беломориной» в зубах, размахивая руками, объяснял соседу:
— Как бахнет! Стекла аж на детскую площадку вынесло!
Милицейское оцепление было редким, но смотрели пристально. Серов прошел сквозь кордон, как ледокол. Местный участковый — капитан с красным, распаренным лицом — подскочил, козырнул.
— Товарищ… — он глянул в «корочку» Серова, — товарищ майор! По предварительным — взрыв бытового газа. Гражданин, вероятно, употреблял. Заснул. Искра от холодильника или выключателя — и привет. Стену к соседям повело. Пострадавших… — он сглотнул, — кроме жильца, нет.
В этот момент из черного провала подъезда вынесли носилки, накрытые брезентом. Серов смотрел прямо. Не отвернулся. Тонкая жилка на виске билась в ритме пулемета. Он слушал «официальную версию» и кивал. Но я видел: он не верит.
Я подошел ближе. Не как стажер Витя, а как опер, который видел последствия зачисток. Оконный проем на третьем этаже вынесло целиком, вместе с рамой. Характерно для объемного взрыва.
  
Мы поднялись на этаж. Я посмотрел на то, что осталось от двери в квартиру Синицына. Она лежала на лестничной площадке. Не искореженная, не вырванная «с мясом» из бетона. Она просто слетела с петель. Череп мгновенно просчитал физику. Я вспомнил вчерашнего Синицына. Как он трясся над старой плитой. Как прикрывал ладонью пламя. Как проверял ручку по миллиметру. Человек с паранойей на тему газа. Такой скорее перекроет вентиль на трубе, чем «забудет» конфорку. И уж точно не будет пить в одиночку перед тем, как лечь спать.