Чердынец (СИ)
— Так… я не знаю, с чего начинать-то… как сказать…
— Юрка, засранец! Что опять натворил?! Опять с Крестиком куда залезли! — у мамы вариантов немного и уже есть готовые шаблоны наших с Крестиком «противоправных действий». Вот как же хорошо женщинам — еще ничего не сказал, а они уже целую цепочку у себя в голове нарисовали — с чего началось, что произошло далее и что ожидать в дальнейшем!
Здесь вообще у родителей по отношению к детям, процедура довольно стандартная: сделали то-то и то-то; участвовали те-то и те-то; ущерб такой-то, приговор — ремень! Вся разница — количество «вкладываемого» ремня и «интенсивность» его применения! Вот и все дознание, следствие и неотвратимое наказание!
Чувствую, помямлю еще — мама разбираться не будет, пойдет чисто «профилактическая» работа! И обидно, блин — как тут настроится на и так не простой разговор!
Как там говорил товарищ Саахов: «Ничего не сделал! Только вошел, да!».
— Мам! Ты успокойся — ничего я не натворил! Просто разговор есть… такой… серьезный — вот про «серьезный разговор» я, наверное, зря сказал. Чувствую, что мама даже больше напряглась!
— Свет! Ты сядь, что ты себя накручиваешь?! Дай ему хоть что-то сказать, — вот батя! вот — человек же, человечище!!!
— Да что Вы меня успокаиваете! Один преподносит что-то… что он может рассказать хорошего? Второй — сидит, успокаивает, видите ли! — а мама не так уж и не права, ничего хорошего я и правду сказать не смогу. Как там Армен сказал: «Баба — она сердцем чует!». Что-то меня на цитаты потянуло?
— Мам! А давай я тебе массаж головы сделаю, ты расслабишься, успокоишься, — я еще пару раз так ей головную боль снимал. Ей нравится и уже привычно. Правда остальные родственники, себя под мои «лекарские» руки пока не кладут — не доверяют, значит еще.
— Массажист малолетний нашелся! — но мама, подчинившись взмаху руки отца, садится на один из стульев, которые расставлены вокруг круглого стола в центре комнаты.
Я встаю сзади нее и ложу руки ей на плечи.
— Тут что хотел сказать… После того случая… ну — когда тонул… У меня иногда вроде как в памяти появляются такие куски… вроде бы я о чем-то помню…, как будто это уже прошло. Вот! — смотрю на батю, маминого лица мне сейчас не видно. Судя по всему, батя — не понял.
Кое как… кое как… но у меня стал получатся вроде бы связный рассказ.
Батя внешне спокоен, только курит чаще обычного. Мама пересела и сейчас смотрит на меня, слушает, прикрыв приоткрытый рот рукой. Глаза… глаза — такие… большие, в общем глаза, да.
— И чё? Все-все помнишь? — батя пытается разобраться.
— Нет, конечно. Так… как обычный человек — что-то помню, что-то нет, что-то лучше, что-то — еле-еле! Как будто это уже давно было! — пытаюсь и объяснить, и выкрутиться, чтобы принять — приняли, но лишних вопросов — не задавали.
— Ну, вот… про старика Гнездилина помню, вроде как от деда или даже от тебя услышал, где ружье его и рюкзак нашли, — стараюсь выглядеть естественным для такой неестественной обстановки!
— Про жизнь, вроде бы свою… будущую… кое-что помню…, — понимаю, что такое нужно подавать, как лекарство, малыми дозами. Нужно разговор как-то сворачивать, пусть передохнут, привыкнут, в голове своей все разложат. А потом — можно еще что-нибудь, маленькими порциями. Мне еще и про билеты нужно будет что-то говорить.
— И про Ветку тоже — оттуда вспомнил? — мама чуть оттаяла.
— Ага… оттуда! Жалко стало, — тут и врать не надо, «говорить правду — легко и приятно!», помню-помню.
— Поэтому мне и играть с пацанами — не интересно. Что, вроде как — стыдно взрослому мужику с пацанами бегать-то, — нужно обосновать свои странности.
— А до какого возраста ты так себя помнишь? — батя все же мужчина, и живет разумом и фактами. Это ему интересней; маме же, как женщине — ближе эмоции.
— Шестьдесят два года, — тут и врать не надо.
— А потом что? — вот тут и маме очень интересно, правда и боязно услышать ответ.
— Ну так… понятно же… погиб я там, — рожа моя уже без притворства, искривляется от эмоций.
Батя молчит, мама испуганно смотрит на меня.
— Погиб? На войне, что ли? — все же батя хочет конкретики.
— Не… на охоте… один дебил, на номере, с перепугу пальнул… да не в лося, а в меня… вот так получилось, — опять меня при мысли об этом — пробивает на эмоции. И эмоции эти, судя по всему — написаны у меня на лице!
Мама подскакивает и обхватывает меня руками, начинает плакать. Меня — «отпускает», и я так же, отпустив вожжи, утыкаюсь в ее грудь и плачу. Тельце подростка реагирует в соответствие с обстоятельствами.
Потом, через какое-то время, мама успокоилась, на плитке вскипятила воды и заварила чай.
— И что — семья у тебя там была? — маме как в дочки-матери поиграть.
— Да. Все в норме — жена, трое детей. Старшая — дочка Машка, потом сын — Егор (батя на этой фразе посмотрел на меня, и кивнул с пониманием и благодарностью — это же я в честь деда, его отца, который на войне погиб сына назвал!), младший сын — Иван, — все выучились, все хорошо. Машка и Егор уже и внуками порадовали. Вот так…
Разговор потек уже, не то, чтобы совсем спокойно, но уже без чрезмерных эмоций. Мы сидели, пили чай, я отвечал на вопросы. Чаще говорил, что не помню. Особенно, если дело касалось каких-то частностей. Странно, но ни мама, ни отец, в числе первых вопросов не задали — про себя.
— И что… когда… ну про меня, что сказать можешь, — все же батя не выдержал, улучив момент, когда мама вышла (ага-ага, туалет у нас все же на улице, общий! Еще бы Крестик там не сидел за любимым делом! Узнаю — морду набью! Да нет… вечер, все уже с работы пришли, опасно — мужики заходят, попасться — легко!).
— Тут батя, такое дело, прежде чем ответить… были там, в рассуждениях всяких ученых людей разные теории, что миров… ну, где мы живем сейчас — не один, и не два, а очень много. Просто они разделены не на пространство, а на время… Вроде ягод на грозди виноградной — все вроде бы рядом, но каждая по отдельности. Или еще понятнее — как тропинка! Идет-идет она одна, потом — раз! И разделяется на несколько! Вот и здесь также — сделал человек что-нибудь по-другому, чем задумывал раньше, и уже дальше жизнь пошла другая. И события будут другие. Так что — далеко тут загадывать нельзя.
— Много ты говоришь…, — батя задумался, — значит, не так уж и много, да? — поднял на меня глаза.
— Нет, ты не так понял. Вовсе не мало, и еще — вовсе не близко! Но — хотелось бы все же — подольше! Тут же — как камешком в воду. Сначала и «плюх» совсем небольшой, а волны дальше расходятся все больше и все шире!
— А ты — здесь, как тот камешек? — как же я люблю этого человека, до мокроты в глазах сейчас!
— Я постараюсь, чтобы — да! Только вот — не навредить бы, хуже не сделать! — я действительно сильно опасался все сделать к худшему.
Мама вернулась, задумчивая и несколько испуганно поглядывала на меня.
— Так, Юрка! Там тебя бабушка уж потеряла, наверно! Так что — допивай чай и топай! — батя тоже задумался.
Я шел к бабушке и думал: «Вот — как с обрыва в реку — бух! И на сердце как-то легче стало! Что уж там надумают мои родители — не знаю. Ну уж точно — ничего плохого для меня! Как-то с этим жить дальше нужно».
— Ты совсем сдурел, ли чё ли?! Ты иде шлындаш-то?! Я уж деда собралась отправлять — тебя искать! Ушел за хлебом и нет, и нет его! — бабушка была зла!
— Да я к нам домой зашел, что-то по бате соскучился, хотел повидаться! — а что мне еще говорить?
— Повидацца он зашел! А мне чё делать-то, чё думать?! Вот же где бестолочь, вот же где беспуть! — бабуля отобрала у меня хлеб, — пойди старого крикни, ужинать пора! А тут — ни одного, ни другого нет! Чё старый, чё малый — вот же наказал меня Бог на старости лет-то! Вот беспути, прости, Господи!
Дед пришел от «Ганадия» явно поддатый. У бабули появилась другая причина и мишень для жесткой критики! Ура!
Баушка к концу ужина все же довела деда, даже его строгое «Маре-е-я!», не срабатывало. Ну да — тут у баушки такая причина! Дед, хлопнул ложкой о стол: «Да подь ты…!». Правда — куда «подь», не сказал, ага.