Чердынец (СИ)

— Нет, Трофим… Там — не страшно, там… серо как-то все… уныло и тоскливо… хотя… может это только мне так досталось? А другим — может и страшно? Вот веселья я там никакого не заметил… Облегченье… у кого-то и есть… Не знаю… и не спрашивай меня больше об этом! тьфу ты…
Значит что-то увидел Митин в моем лице, что довольно поспешно сказал:
— Ну и хрен с ним! Юрка! А давай чайку попьем? — встал, пошел ставить чай.
— Вот знаешь, Юра… У меня там на Севере тоже случаи были… такие — когда странные… а когда и страшненькие… Север, он же не для людей. Он, Юра, — сам по себе! Вот взять аборигенов тамошних… они же — ну, до последнего времени… в ладу с природой жили. Что нужно брали, что не нужно — оставляли на своем месте, а что и — стороной обходили, да подальше.
— Это только мы — что знаем, что не знаем — а лезем! И ломаем вокруг себя все, перестраиваем, под себя мнем! Ну как же — мы же умные такие! Ученые!
— А вот как боком это вылезет — так начинаем скулить, мамкину юбку ищем, руками разводим — как же так?!
— Вот прожил я на Севере — считай всю жизнь… По разным его местам бывал. И, знаешь, что — вот мы уйдем оттуда, так или иначе — а он позаметет, позасыпет все эти наши игрушки, в болотах утопит, ржой съест, ветрами развалит… и жить дальше будет, как ничего и не было! И чукчи эти, с хантами — так и будут по нему на нартах своих ездить, и как мураши ползать — не трогая того, что трогать — не нужно. Вот и думай — кто умный, а кто — дурак последний.
Так мы с ним и проболтали до самого прихода моих родителей, разговаривали, пили чай. Он, не торопясь собирался. Брал вещи, осматривал и либо аккуратно клал в машину, либо — возвращал в шкаф.
— Вот тоже тебе, Юра! — упс, а это очень неплохо — КЗС, костюм защитный сетчатый, маскхалат — у нас в армии такие были, в разведроте. Митин ростом ненамного выше меня, теперешнего, да и в плечах — не богатырь.
Еще я заприметил танковый комбез — черный, плотный, на пуговицах спереди от воротника до пояса. Новый или почти новый! Игнатьич тоже вернул его в шкаф, наверное, увидев мой заинтересованный взгляд. А неплохо поживился Митин у того старшины. Обязательно его нужно будет навестить! Обязательно!
Интересный дядька оказался! Как я с ним раньше знакомство не свел.
Он мне рассказывал были и небылицы Севера. Я — больше слушал.
— А вот, Юра — скажи-ка мне… Ты вот мне прошлый раз сказал, что тебе было шестьдесят два… А, я, вот как-то — не чувствую в тебе своего сверстника. Моложе ты явно.
— А я Игнатьич… и сам уже запутался, сколько мне лет. То — веришь, нет ли, готов как щенок молодой сказать, стрекозлом; то какое-то спокойствие нападает. То — к девкам тянет, что — невмоготу; то все не нравится, все не так и ворчать хочется.
— Ага… вон как?! Это в тебе, наверное, так молодое тело играет. Я ведь, Юра… пару раз слышал про такое — там, на Северах. Один раз нам местные сказки рассказывали, что вселяются в зверей духи разные. То — хороший дух, тогда он людям помогает, то — мерзость какая-то и тогда беда.
— Вот про медведей-людоедов слышал небось? Медведь-то, он по весне, зверь вообще — опасный. Голодный же — жрать захочешь — все что ни попадя сожрешь. И бывает, что мишка и человечинки отпробует. Но вот чтобы специально человека искать — то далеко не всегда бывает, даже если уже и оскоромиться успел. Вот аборигены и говорят — дух злой в этом мишке. И даже вроде — не мишка это уже.
— А еще раз… вышли мы партией на зимовье местных. Там двое было — мужик и баба. Они толи своих дожидались, толи — наоборот — догоняли. То я не понял, да и не важно. И баба была старая, страшная как смерть, и мужик этот был уже далеко не молод, и какой-то — придурковатый, что ли.
— Ну, мы им за ужином спиртику и плеснули. Вот этот мужик и рассказал, что прибился к ним как-то парень один — не из местных. И был этот парень, вроде как — не в себе. Вселился в него кто-то, но вроде как плохого не делал, кочевал с ними за оленями. Так вот пожил с ними, какое-то время — а потом сгинул, вроде как — утоп. А может и помогли ему, так как старик этот говорил — жадный был этот парень до баб. Ему любая за счастье была.
 
— Там же как, Юрка, — бабы — сильно на любителя, ага. Только с большой голодухи полезешь. А этот, вроде как, и не разбирал. Вот, думаю, ему кто-то из местных мужиков и помог — утонуть. Но тут все — не понятно мне и сразу-то было. Старик этот по-русски — с пятого на десятое, а еще и подпил: то рассказывает, то — песни петь начинает. Буровит что-то, толком и не разобрать.
— Ага! Вот ты где? А мы уже и к бабушке сходили. Она нам и говорит, как ушел сюда, так и не приходил! Ну здравствуй, Трофим Игнатьич! — батя был толи раздраженный какой-то, толи уставший.
Митин провел маму и батю по дому, показал участок, гараж. Мама была немного напугана — видно состояние дома ее пугало — осилим ли достройку?
Батя ходил с деловым видом, даже успокоился. Смотрел на все с интересом. Я бегал за ними хвостиком, что-то показывал, что-то объяснял. Мама, глядя на нашу деловитую уверенность, успокоилась и даже повеселела, слыша наши с батей рассуждения, как и что будем делать.
— Вон батя — смотри: колонка водоразборная на той стороне улицы, почти напротив. Трубы кинуть, в дом завести — я посчитал — семнадцать метров. А вот сюда — четыре метра от дома, вывести канашку, колодец поставим.
— Пол в подвале зацементируем, стяжечку сделаем — почище чем у других в доме пол будет! Стены конечно — тоже под штукатурку и в уровень! Чтобы потом глаз не цеплялся и материться не хотелось.
— Здесь вход в подвал — нормально! По-купечески сделаем — вон как в подвальчике, на площади, в центре, — батя кивнул, дескать — понял, — и все из огорода сразу в подвал спускать можно.
— Пристрой большой. Ну тут — понятно — веранда. А здесь — если стенку в полкирпича поставить, можно разгородить — на кочегарку, и санузел: туалет, раковина, душевая.
Сами прошли по комнатам. По доскам, брошенным на половые балки и никак не скрепленные. Маму проводили с батей, держа за руки.
— Вот… получается — здесь кухня хорошая, большая. Здесь — комната Кати, здесь — видишь — зал получится большой, а здесь — ваша спальня. Ну как?
Батя кивал, думал, внимательно приглядывался, что-то переспрашивал.
Мама, было видно, постепенно веселела, и потом на нас поглядывала молча и как-то с недоверчивой радостью — неужели все так и будет?
— М-да… Юрка. Так-то все понятно. И все — подъемно. Но работы тут — даже страшновато как-то…
— Да-к, что ж, батя… неужто не осилим? Самим же потом жить в тепле, комфорте и спокойствии?!
— Да осилим, конечно, Юрка… Но все равно — работы — море!
А вот на мастерскую в гараже батя глядел с откровенным интересом. И копошился там, разглядывая станки и инструмент, переспрашивал что-то у Митина — и видно было: очень доволен таким «довеском» к дому!
Когда родители, подустав от изучения всего-всего, хлопнули с Игнатьичем по рукам, и договорились на завтра ехать, оформлять сделку, было видно, как Митина — «отпустило». Все же до сих пор иметь дело пусть и со странным, но подростком, а другое дело — получить подтверждение от его родителей!
По пути к дому бабушки, батя вдруг вновь глянул на меня хмуро:
— Ты, Юрка, подвел ведь меня! Крепко подвел!
— Чем же это, батя? Как и когда? — я был удивлен.
— Пошел сегодня к Никифорову, после склада, уже под конец дня. Ну — по поводу материалов, заявление там… то, се… А он и спрашивает меня, а вот, Иваныч, а цемента зачем столько, а вот трубы — куда столько, пилмат — опять же… А я сижу — ни хрена не знаю! Я же в твои эти расчеты и не вникал даже, так — глянул мельком и все! Вот и чувствую себя этаким балбесом — пришел, спросил — а чего пришел, что спросил — и сам не знает!
— Давно я так не позорился, ох, давно! Ну, Юрка! Ну — паскудник! Стыдно мне было, понял?! Меня же спроси по любой командировке, по любой ферме, по любому коровнику — я до гвоздя отвечу — куда, что, сколько и зачем. А тут — ох и неудобно же мне было! В общем — так, в пятницу, часам к десяти топай в контору, прямо к директору. Будешь там сам все объяснять — что и как! Заявление-то, он сказал — подпишет, но — вот интересно ему…