Месть женщины
— Нет, это было не случайно, — неожиданно горячо возразил Ваня. — Я не верю в хаос. В хаос верить нельзя, понимаешь?
— Я тоже думал об этом. — Толя шевельнул большим пальцем ноги, и Ваня понял внезапно, что этот жест передался ему в точности, и даже вспомнил, что уже в раннем детстве в минуты задумчивости всегда шевелил большим пальцем левой ноги. «Значит, я не прав насчет хаоса, — пронеслось в мозгу. — Если бы в мире царил хаос, то этого жеста не было бы у меня. А раз он есть, значит…» Он не успел додумать фразу — отец снова заговорил. — Но если в мире царит порядок, его поддерживает кто-то несправедливый и жестокосердный. Я понял это и…
— Ты отказался от Бога, — спокойно констатировал Ваня. — Ушел из монастыря и…
— Нет. Когда я уходил оттуда, я все еще верил в него. Просто мне захотелось остаться наедине с моей верой. Хотелось постичь Бога и его пути самому, без подсказки. Я понял, что церковники те же школяры, которые боятся оторваться от учебника. К тому же мне было противно лицемерие. Ведь если они верят в существование Всевышнего, как они могут предположить хотя бы на минуту, что он не видит их нечестивые деяния? Да ладно, это их дело. Но самое страшное, что я… одно время я считал Машу чуть ли не ведьмой.
Он беспокойно шевельнулся, и песок осыпался в воду.
— Она мне весь мир заслонила, — продолжал Толя глухим голосом. — Я обращался с молитвой к Богу, а вместо него видел ее. Она приходила во сне, подстерегала в часовне, куда я от нее прятался. Там висел большой строгий лик Спасителя в терновом венце. Я плел себе венки из колючих веток акации и однажды с неделю носил его. Но все было напрасно. Боль физическая лишь усиливала во мне боль душевную. Она с каждым днем становилась нестерпимей.
— Но ведь ты мог написать ей письмо, позвонить или даже поехать к ней, — сказал Ваня. — Но я бы на твоем месте тоже этого не сделал. Я гордый. Тем более, ты был бедным.
— Я страшно страдал от этого. Догадывался, что отец не хочет меня признавать, что я мешаю его продвижению по служебной лестнице. Ведь моя мать умерла в тюрьме, что называется, во имя Христа. К тому же я отца побаивался и так и не успел полюбить. — Толя вздохнул и снова пошевелил большим пальцем левой ноги. — Представляю себе, что чувствовала она. Когда они с Устиньей приехали ко мне — дело было зимой, под самое Рождество Христово, — и я видел ее лицо, мне показалось, я сойду с ума или сотворю что-то с собой. Наверное, я на самом деле сошел с ума — ведь я оттолкнул ее, предал. Поначалу я гордился, что отказался от того, чего желал больше всего на свете. А потом задумался: я это сделал? Во имя того лика в часовне, в глазах которого ясно видел наслаждение предсмертной мукой? И уже тогда я задался вопросом: почему Иисус Христос так возненавидел плоть? Весь языческий мир ее обожествлял, слагал в честь богини любви гимны, славил богов плодородия, а Христос призывал к девственности. Ну да, он вынужден был смириться с тем, что род людской будет продолжаться и множиться на Земле, однако самые верные его последователи должны были остаться девственниками. Но почему он считал плотскую любовь нечистой?
Мне казалось, когда я прикасался к Маше, я превращался в Бога. Пускай языческого. Но это ощущение парения среди звезд… оно похоже, нет, оно гораздо сильнее того восторга, какой испытываешь в минуты откровения, когда тебе кажется, что Бог внемлет твоим молитвам.
— Отец, но я думал… Правда, я никогда не молился Богу, но когда я читал в книгах о любви, она всегда казалась мне прекрасной, — смущаясь, заговорил Ваня. — И поначалу, когда у нас с Ингой случилось это… — Он задохнулся на мгновение, обожженный воспоминанием о наслаждении от ласк Инги. — Но это было совсем не похоже на то, о чем ты говоришь. Я сейчас ненавижу свое тело. Потому что это было так грязно, так…
Он замолчал и крепко стиснул зубы.
— Я не стану убеждать тебя в обратном, — заговорил Толя. — Быть может, и тебе посчастливится встретить ту, что соединит в себе небо и землю.
— Это все выдумки писателей. Я тоже любил раньше художественную литературу. Теперь — нет: я ей не верю.
— В ту пору, когда мы с ней встретились, я еще не успел прочитать ни одной книги, кроме Библии, ну и тех, что мы проходили в школе, — продолжал свой рассказ Толя. — Я совсем не думал о женщинах и о любви. В кино меня не водили — нам это было не по карману. Я не мог про нее ничего придумать — я полюбил ее такой, какой она была. И, наверное, осталась. Думаю, она не изменилась.
— А потом появился этот Ян, — продолжал вспоминать Толя. — Я лежал в больнице и думал со злорадством о том, что больше никогда не смогу встать. С Машей в это время приключилась странная история — она несколько дней прожила в квартире своей матери, но почти ничего не помнит из того, что там происходило. Там оказалась какая-то цыганка, которая пыталась заставить Яна насильно ее полюбить. Похоже, она их обоих загипнотизировала, но Маша очнулась первой. Дверь была заперта, ключа не оказалось нигде, и она выбралась из окна по дереву и прибежала домой. А потом… Нет, остальное все так странно и неправдоподобно…
Толя рассказал Ване все без утайки. О своем бегстве из больничной палаты, о водителе автобуса, приютившем его на ночь, о страшном загородном доме, в котором в муках погибла Маша-большая, о привязанной к кресту женщине, с головы до ног вымазанной ее кровью, как оказалось, дочери того водителя автобуса, пропавшей несколько недель назад…
Ваня слушал молча, не задавая ни единого вопроса. Солнце больно жгло щеки — он не знал, что это их разъедала соль его слез.
— Маша любила меня, пока не появился Ян, — заключил свой рассказ Толя. — Только он появился слишком поздно, для того чтобы стать для нее всем на свете. И вовсе не потому, что он, быть может, и в самом деле ее брат по крови.
— Я очень любил дядю Яна, — сказал Ваня. — Я напридумывал себе в детстве, будто он — мой отец, а мама скрывает это от меня, но когда-нибудь обязательно скажет. Почему-то я никогда не представлял тебя в роли моего отца. — Он задумался.
— В Яне есть что-то от монаха, — заговорил опять Толя. — Хотя я знаю его не слишком хорошо для того, чтоб составить о нем правильное представление, но мне кажется, его любовь к Маше была чересчур жертвенной. Это была не любовь, а своего рода идолопоклонство. Еще, мне кажется, Ян испытывал чувство вины от того, что оказался ее братом. Это была его ахиллесова пята.
— Его увела та цыганка, — вдруг сказал Ваня, припомнив с ясностью события того вечера в цирке. — Она пыталась подчинить его своей воле, и, кажется, ей это удалось. Инга тоже хотела подчинить меня своей воле.
Ваня переплыл реку ночью. Он изрядно выпил на поминках. Но алкоголь его не взял — мысли не путались, голова совсем не кружилась — он лишь придал ему решимости и отваги. Вода казалась черной и тяжелой. На берегу его мокрое тело облепила мошкара. Ваня хлопал себя по груди и ногам, потом догадался сорвать ветку и стал обмахиваться ею.
Шалаш был пуст, но он и не ожидал увидеть в нем Ингу. Он вдруг со всей силы пнул ногой по одному из столбиков, на которых тот крепился. Крыша накренилась, потом съехала вниз, обнажив похожие на ребра стропила.
Ваню охватил азарт разрушения. Он пинал все ногами, ломал руками, потом навалился на шалаш всем телом. Конструкция рухнула. Ваня принялся ожесточенно топтать то, что когда-то было шалашом, раскидывая в разные стороны печально пахнущую траву. Наклонился, сгреб в охапку обломки и бросил в воду. В воздухе мелькнула белая тряпка. Описав медленный полукруг, она не долетела до воды, а зацепилась за торчащую из нее ветку.
Ваня съехал вниз, скользя по еще не совсем остывшему после знойного дня песку, и с головой очутился в воде — здесь был крутой обрыв. Вынырнув, он попытался дотянуться до тряпки.
Это оказалось непросто. Ствол упавшего дерева лежал на берегу, часть кроны была под водой. Тряпка висела над водой, на высоте примерно его роста. Ваня попытался уцепиться за ветки и стряхнуть тряпку в воду, но больно ударился ногой обо что-то твердое.