Месть женщины
Он накрыл голову подушкой и скрипнул зубами.
Проснулся он в кромешной тьме и, увидев в окно наклоненный над головой ковш Большой Медведицы, вспомнил, где он и что случилось. Пощупал руками кровать с обеих сторон от себя. Пусто. На мгновение стало нечем дышать, и больно перевернулось сердце. Куда могла деться Инга? Уже, наверное, полночь, если не позже.
Ваня нащупал свои электронные часы на стуле в изголовье кровати, нажал на кнопку. Высветились четкие малиновые цифры «12.36». Он вскочил, застегнул джинсы и вышел во двор. Кажется, в саду прошелестел чей-то смех. «Инга!» — громко позвал он. Ему ответила какая-то ночная птица.
Ваня побрел к дому, обо что-то спотыкаясь в темноте. Небо за рекой вздрогнуло от зарниц.
Он не сразу заметил Нонну — ее силуэт сливался с густой тенью от дерева. С лавки, на которой она сидела, была видна река. По ней шел ярко освещенный теплоход, разнося далеко вокруг веселые звуки вальса Штрауса.
— Добрый вечер, — сказал Ваня. — Тетя Нонна, вы не видели Ингу?
— Добрый, добрый, — тихо отозвалась Нонна. — Не видела, я только пять минут как на воздух вышла. Душно на веранде, и не спится что-то.
— Мне тоже. Правда, я… я, наверное, уже выспался. Как вы думаете, где Инга? Она ведь никого здесь не знает.
— Кажется, они на речку купаться пошли.
— Они? Кто? — не сразу дошло до Вани.
— Невеста твоя и… мой муж. Он другой раз ходит ночью на речку. Это я с детства водой напуганная — в летнем душе ополоснусь и… — Нонна вздохнула. — Ну да, на речке они, потому и дверь открыта была. Мы обычно на ночь дверь на крючок накидываем.
— Купаться?.. Но почему Инга меня не позвала? Я тоже люблю купаться ночью. — Ваня растерянно опустился на лавку. Сон смягчил его душу и притупил память. Он стал на какое-то время прежним, не знающим горечь страданий Ваней. — Мы с ней повздорили вечером, — припоминал он. — Я, конечно, тоже виноват: ревность — первобытное чувство. Но я думаю, что, если двое друг друга любят, они не должны, они просто не могут позволять себе… Конечно, это глупо, это очень глупо, но я… я бы не стал любезничать с другими женщинами, тем более стараться им понравиться. Я считаю любовь чем-то… святым.
— Ты хороший мальчик, — сказала Нонна. — Ты сразу мне понравился. Но я так и думала, что…
Она замолчала и опустила голову.
— Что вы думали?
— Что… Что он обязательно ею увлечется. Может, даже влюбиться. В ней есть что-то… Не могу я это толком объяснить. Я видела твою мать, и эта Инга мне чем-то ее напомнила. Хотя скорее не ее, а другую Машу, ее мать — она когда-то здесь жила. Правда, я тогда была совсем ребенком и плоховато ее помню. Про нее говорили, будто она… Но я не верю в эти сказки про привидения и ведьм. Он не виноват. Я прощу его. Но это так… больно. Как же это больно!..
Ваня вдруг вскочил и бросился к лестнице, спускавшейся к реке. В темноте он не сразу нашел проход между кустами, поцарапался о колючки. Он обнаружил, что лодки на привычном месте нет.
Не раздумывая, он стянул джинсы, забыв, что под ними нет ничего. Вошел в спокойную теплую воду и поплыл под звуки вальса Штрауса, доносившиеся с похожего на большой праздничный торт теплохода.
Скоро он услышал, как шлепают о берег волны — совсем как морской прибой. Музыка постепенно затихала вдали. Ноги коснулись дна — начиналась мель, протянувшаяся на километр, если не больше, вдоль судоходного фарватера.
И тут он услышал веселый смех Инги.
— Не догоните, — говорила она запыхавшимся от возбуждения голосом. — Ни за что не догоните… Ой, как нечестно. — И снова она растеклась струйками смеха. — Я так боюсь щекотки. Ой, щекотно как…
Ваня ринулся на Ингин смех. Вода громко плескалась вокруг его ног.
— Там кто-то есть, — услышал он его голос. — Эй, кто? Отзовись!
Ваня налетел на него, стоявшего по пояс в воде, и стал ожесточенно молотить кулаками по спине, плечам, голове. Он не сопротивлялся — вобрал голову в плечи, сгорбил свою худую спину, и эта покорность еще больше бесила Ваню.
— Я убью тебя! — кричал он, захлебываясь яростью. — Как ты смел! Мерзость… грязь…
Он толкнул его со всей силы руками в спину, потом еще и еще. И почувствовал, как потемнело в глазах.
Падение было бесконечно долгим. Над ним сомкнулась вода, а он все еще продолжал куда-то падать. Обступила темнота, но она была какой-то зыбкой и мягкой. Он провалился сквозь нее вниз, вниз, еще глубже…
— И не подумаю, — услышал он голос Инги. — Я ничего дурного не сделала. Это он набросился с кулаками на отца и хотел его утопить. Пусть скажет спасибо, что отец вытащил его из воды и принес домой. Ох, и сильный же он. И такой добрый. Я бы ни за что не простила. Я очень гордая.
Ваня открыл глаза и увидел над собой заплаканное лицо Нонны. Сзади стояла Инга, завернутая в кусок цветастой материи и подпоясанная все той же косынкой в горошек.
— Пускай она уйдет, — сказал Ваня, глядя на Ингу. — Тетя Нонна, скажите, чтоб она ушла.
— И не подумаю, — с вызовом заявила Инга. — Сам уходи, если хочешь. Это моя комната.
Ваня попытался подняться. Это удалось не сразу — сильно кружилась голова. Наконец с помощью Нонны он встал на ноги.
— Тетя Нонна, возьмите меня к себе на веранду, — попросил он ее. — Там так уютно и… спокойно.
Он не ведал, что творится вокруг, знал только, что на улице идет сильный дождь, гремит гром, сверкает молния. Он лежал в больших разноцветных подушках, укрытый теплым лоскутным одеялом, и смотрел на ветку тополя, то и дело подхватываемую и выворачиваемую наизнанку порывами ураганного ветра. Стекла веранды дрожали и мелодично позвякивали под потоками ливня, и эта музыка казалась ему самой прекрасной в мире. Это была музыка покоя и уюта, заключенного в небольшом пространстве веранды, омываемой и сотрясаемой стихиями. Этим уютом и покоем наполнялась его душа, клетка за клеткой расслабляя сжатое судорогой неимоверной боли тело.
— Болезненный мой, жалкий, — приговаривала Нонна, кормя Ваню с ложки. — Большой, красивый, а душой дитя совсем. Да все мы, как я погляжу, дети душой. Я тоже. Но дети и злыми бывают. Дети чужую боль не понимают, зато о своей громкими слезами плачут. Кушай, кушай, мой славный. — Она вздыхала. — Вот и сынка Господь послал. Хоть и на несколько деньков, а все равно радостно. Небось уедешь скоро, забудешь свою глупую мамку Нонну.
— Никуда я не уеду, — сказал Ваня, вытирая салфеткой рот. — А она пускай мотает отсюда. Сегодня же.
— Куда же сегодня — буря на дворе. Ни «ракеты» не ходят, ни автобусы, — возразила Нонна.
— Плевать я хотел. И еще бы хорошо было, если бы…
Ваня замолчал и закрыл глаза. Она догадалась.
— А ему-то куда ехать? Он бы и рад, да… Нет, нельзя ему никуда ехать.
— Тетя Нонна, а вы кого больше любите? — вдруг спросил Ваня и попытался заглянуть в ее заплаканные глаза. — Только честно скажите, потому что я… я теперь всегда смогу понять, когда мне лгут.
Нонна крепко прижала его голову к своей мягкой, высоко вздымающейся от волнения груди.
— Меня, да? Спасибо, спасибо… Я…
Он чувствовал, что вот-вот расплачется…
— Я устала от той любви, — тихо сказала Нонна, продолжая гладить Ваню по голове. — Но я его жалею. Он тоже как ребенок.
— А мне его совсем не жалко — пускай она поступает с ним так же, как поступала со мной. Тогда он поймет… — Ваня всхлипнул и закончил почти шепотом, — как мне сейчас больно.
— Ты… ты потерпи, ладно? — увещевала его Нонна. — Я много терпела, потому что знала: нету мне без него жизни. И сейчас это знаю. И мне еще как больно! Но это пройдет. Зато потом… Да, потом хорошо будет.
— Нет, — возразил Ваня. — Потом ничего не будет. Я больше не хочу верить женщинам. Моя мама тоже обманула отца, когда уже была за ним замужем. Наверное, потому он и пьет. Женщина должна быть верной. Но так не бывает. А потому в этом мире всегда будет хаос, — неожиданно заключил он.
Ночью пришла Инга. Она стукнула снаружи по обшивке веранды, в том месте, где он спал, прижавшись к стене. Он вздрогнул еще во сне, а проснувшись, услышал ее шепот под аккомпанемент шелестящего дождя: