Месть женщины

— Невелика заслуга. — Ева презрительно хмыкнула. — Зато я каждый вечер бываю разной. Я не могу быть сама собой — это все равно, что каждый вечер носить одно и то же платье. Я обожаю их менять. Господи, как я соскучилась по своим платьям. Соскучилась по… ага, точно — соскучилась по тем, с кем спала и кто меня хотел. А с тобой я бежала вовсе не потому, что меня кто-то обидел или сделал мне больно. Это был прекрасно разыгранный спектакль, мой милый честный Ян. Я посвятила его святой чистоте и наивности. О, как я тебя презирала за эту наивность и в то же время тебе завидовала. — Она спрятала лицо в ладонях, потом быстро их отняла. — Смотри на меня, слышишь? Ангельский лик, да? Ты клюнул на это выражение невинности на моем лице. Ах, какой же ты доверчивый и романтичный! Ну а твои хорошие правильные родители постарались внушить тебе с раннего детства, что лицо — зеркало души. Хм, как бы не так. — Ева рассмеялась и зло тряхнула отросшими до плеч волосами. — Было бы невыносимо скучно жить, если б на каждом лице, особенно женском, проецировалась душа. Это все равно что ходить голым. Даже еще хуже и опасней. Скажи честно, ты поверил моему рассказу?
  
— Да. Ты рассказала мне правду.
— Ты прав. Но ты остановил меня на том самом месте, откуда началась бы ложь. Тогда мне казалось, что это вышло случайно. Скажи, это вышло случайно? Или же ты что-то заподозрил?
— Не знаю. Мне стало больно и… Да, я вдруг чего-то испугался, — признался Ян.
— Но ты все равно узнаешь про меня все, как оно есть. — Ева быстро сунула руку под подушку и протянула Яну тетрадку. — Это мой дневник. Вещественное доказательство того, что я сделала. Но я не смогла с ним расстаться. Понимаешь, я очень тщеславна. Я спрятала его в твоей пещере на следующий день после того, как приехала в санаторий. Я выследила тебя с моря. Я следила чуть ли не за каждым твоим шагом. Я поняла, что ты тот, кто мне нужен. Но в то же время я поняла, что ты выдаешь себя совсем не за того, кто ты на самом деле. Вернее, ты ни за кого себя не выдаешь, но мало кто воспринимает тебя таким, какой ты есть. Эту комедию с красивой любовью возле лазурного моря я посвящаю тебе. Если хочешь, можешь назвать ее трагедией — жанр не имеет для меня никакого значения. Ты прочтешь мой дневник?
— Да, — сказал Ян, беря из ее рук тетрадку и вставая с кровати.
— Уходи, — едва слышно прошептала Ева. — Я хочу побыть одна. Мне не нужен чай.
Когда за Яном закрылась дверь, она накрылась с головой одеялом и разрыдалась.
 ДНЕВНИК ЕВЫ 
13 мая (в дальнейшем числа указывать не буду — это скучно и банально. И какое это имеет значение?..)
Все встало на свои места или, наоборот, вышло из повиновения. Плюс стал плюсом, минус минусом. Молекула соединилась с молекулой, образовав вспышку и выброс энергии. Глупая, о чем я пишу?.. Описываю свою измену будущему мужу? И при этом испытываю не стыд и угрызения, а восторг, восторг!.. Он сейчас проснется, а я стала другой. Другим стал мир вокруг. Каким — пока не знаю. Пришел библейский Адам, дал надкусить мне яблоко искушения и ушел, оставив в Эдеме с Адамом неискушенным. Думаю, это кончится… грандиозным фейерверком во славу чего-то. Так или иначе, но это кончится не так, как кончаются банальные любовные треугольники. Тем более слово «любовь» я истерла до дыр на подмостках. Интересно, интересно…
Вечер одного из дней. Мне хорошо, мне… странно?..
У них разные фигуры, у моих двух Адамов. У А-1 узкая грудь, тонкая шея. И странные — не широкие, но девические бедра. Я бы не смогла объяснить, в чем заключается эта «девическость» его бедер, но они как-то странно — в искаженном виде — повторяют мои. Мы стояли рядом возле зеркала. Очень красивы. Высшей мерой красоты. А-1 стал ласкать меня как обычно: поцелуй в грудь, кончиком языка коснулся пупка, поиграл соском… Потом мы сели на ковер, и он заставил меня пошире раздвинуть бедра…
— Ты отдалась вчера Сашке. Что ты при этом чувствовала? — спросил он, лаская пальцами у меня между ног.
— Было как на сцене. Я играла, понимаешь.
— Ты — великая актриса. Но ты должна была что-то почувствовать.
— Забыла. Вся сосредоточилась на том, чтобы красиво изобразить страсть.
— Но ведь ты не знаешь, что это такое Ты не должна была это знать. То, что происходит между настоящими самцом и самкой, это всего лишь слепой зов природы, озабоченной прежде всего продолжением рода. Ты не должна подчиняться ее зову. Если ты превратишься в самку… — Он поднялся с ковра и, глядя на меня сверху вниз, сказал тихо и сквозь зубы: — Я бы не хотел тебя потерять.
— Ревнуешь меня к Саше? — поинтересовалась я.
— Не в том дело… Он превратит тебя в самку. Впрочем, как хочешь, так и поступай.
Он отправился в ванную.
Я легла на тахте в гостиной.
Хотелось побыть одной.
День. На душе — никак. Сердце бьется. Отчего, а?..
Звонила мама. Голос взволнованный. Видела дурной сон. Что именно — не говорит. Касается, кажется, меня. Просила быть осторожной. (В чем? И как?) Буду, обязательно буду, если доживу хотя бы до тридцати. А сейчас ничего не страшно. Мама грозилась заехать в Москву по пути на отдых, но я ее отговорила (Уф, как хорошо!!!). Еще ее здесь не хватало. Правда, ей сейчас не до меня — новый роман. Он только что закончил ГИТИС.
Мой будущий муж ушел, когда я еще почивала. Кажется, сегодня будет готова пленка. Так хочется взглянуть…
Ночь. Восходящая порнозвезда в одиночестве и раздумье.
Сеанс окончен. Мне нужно сниматься в порнофильмах — так постановил совет Алешиных приятелей. А-2 забракован. «Животное», «сексуальный террорист», «колхозный бык», «Козел, топчущий клумбу» — это лишь немногие эпитеты из тех, какими наградили его «благодарные» зрители. А-1 ни слова не проронил, я тем более. Сцена любви с А-1 показалась мне приторно красивой и ненатуральной. Мое возбуждение было равно нулю. Когда я смотрела сцену любви с А-2, то очень возбудилась, и стоило больших усилий это скрыть. Удалось, кажется. Друзья моего мужа очень веселые и остроумные ребята. Раньше мне было так весело с ними… Сейчас чего-то не хватает. Они со мной на равных, и меня это вдруг стало раздражать. В конце вечера я переоделась в длинное — мамино — платье и напялила сиреневый парик. Полегчало. Додик вдруг изъявил желание «заняться кинематографом» сию минуту и предложил в мои партнеры собственную кандидатуру. Отказалась наотрез. Додик напоминает мне большого кузнечика. Бр-р, с детства их боюсь. Алеша не стал настаивать. Когда ребята разошлись, раздел меня и на руках отнес в спальню. Его ласки однообразны. Когда-то я была уверена, что обращу его в свою веру. Глупая, наивная и так далее. Бросила вызов природе и получила от нее, что называется, по морде. Да и что значит — «моя вера»? Сама пока не знаю. Итак, какой же я веры?..
Утро нового дня. Я, наверное, той же веры, что и Кармен.
Репетировали с Фантиком «Ромео и Джульетту». Я — Джульетта. Из Алеши не Ромео, а бутерброд с дерьмом. Я поняла это с первой же репетиции, но, разумеется, молчала. Фантик наконец заговорил. Сказал, что попробует Бархатова, когда тот вернется со съемок. И тогда Алешу прорвало. Он нагрубил Фантику, а про А-2 сказал, что он не Ромео, а провинциальный Дон Жуан. Явно рассчитывал на мою поддержку. Я молчала, уткнувшись носом в том Шекспира. Фантик стал репетировать сцену Джульетты с патером Лоренцо. Думала, Алеша уйдет, хлопнув дверью. Остался.
  
— Это маразм. Бархатов противопоказан Шекспиру, — сказал он, когда мы вышли на улицу.
— Я с тобой не согласна, — буркнула я, глядя в сторону.
— Но я представляю себе Ромео не туповатым похотливым мужланом, в какого его обратили на наших подмостках, а существом более высшего порядка. Да и публике необходимо свежее прочтение Шекспира. Более близкое к оригиналу, а не этот пир необузданной похоти.