Месть женщины

— Нет, Берни, то, о чем ты говоришь, совершенно невозможно. Понимаешь, мне кажется, я всю жизнь только и делала, что в кого-то влюблялась, выходила замуж, снова влюблялась. У меня больше нет сил.
— Но ведь я не прошу тебя сделать это немедленно. Мы съездим в Париж или Рим — куда захочешь.
— Уже было, Берни. — Маша вдруг улыбнулась, и в ее глазах промелькнуло подобие огонька. — Спасибо тебе за то, что у нас было.
  
— У нас будет еще лучше, поверь мне. Теперь я знаю, что, кроме тебя, мне никто не нужен. Мне уже тридцать восемь, я знал немало женщин, но такой, как ты, у меня не было никогда.
— А я хочу вернуться в детство. И быть там совсем одной, — прошептала Маша. — Музыка, балет, чистые сны и никакого обмана. Плоть — трава. — Она печально усмехнулась. — Так говорил один мальчик из моего детства, который Бога любил больше, чем меня. Знаешь, он был прав — Бог никогда не обманет.
— Ты несешь чепуху, Маджи! — воскликнул Бернард и, схватив Машу за плечи, крепко тряхнул. — Я немедленно увезу тебя отсюда. Тебя наверняка пичкают какой-то гадостью.
— Нет, Берни, меня здесь ничем не пичкают. Да, я знаю: эта Сью не совсем в себе. Моя мама тоже была не такая, как все. Зато она умела преданно любить. Говорят, она была шизофреничкой, то есть существом с раздвоенным сознанием, но она никогда не могла любить двух мужчин одновременно. Сью очень на нее похожа. Я верю, что до конца жизни Сью будет любить одну меня.
— Маджи, ты просто свихнулась! Эта Сью старая потаскуха. Она жила со своим родным братом, а потом ее кто только не…
— Она мне все про себя рассказала, — перебила Бернарда Маша. — Но она не виновата в том, что так любила Тэда. Кого мы любим, зависит не от нас. Это… это как удар молнии. Сью уверена, что в меня переселилась душа ее брата. Иной раз и мне начинает казаться, что это правда, а иногда я чувствую себя девочкой из «Солнечной долины», которая играла «К Элизе» и выдумывала под музыку свой идеал. Знал бы ты, как я люблю ту девочку… Она готова была на все во имя любви. Берни, как ты думаешь, почему мы, когда вырастаем, перестаем считать любовь самым главным в жизни?
Она снова посмотрела ему в глаза — теперь уже долго и внимательно, и он смутился под ее ясным печальным взглядом.
— Не знаю, Маджи. Я почему-то никогда об этом не думал. Мне казалось, любовь бывает в кино и романах, а в жизни существует только секс. Я был не прав, Маджи. Прости.
Она подняла руку и коснулась его щеки, потом потянулась и поцеловала в губы. Это был бесплотный поцелуй — поцелуй сказочной фен.
— Ты замечательный мужчина, Берни, и я бы могла бросить все и уйти за тобой на край света, если бы… если бы не та девочка из «Солнечной долины» с нотами под мышкой и головой, полной наивных грез. Воспоминание о ней мешает мне воспринимать жизнь такой, какая она есть на самом деле. Откуда та девчонка могла столько всего нафантазировать? Или ей кто-то подсказал?..
Бернард зашел вперед, положил руки Маше на плечи и крепко их стиснул.
— Маджи, мы сию минуту отсюда уедем. Старик Тэлбот не посмеет даже пикнуть. Пусть только попробует — и я выступлю по телевидению и расскажу, что его ненормальная дочь похитила тебя, совершив тем самым страшное насилие. Мерзкая лесбиянка, да как она смеет прикасаться к тебе своими грязными…
— Она не лесбиянка, Берни. Она уверена, что природа перепутала ее пол, и сейчас пытается исправить это с помощью доктора Куина. Ты слышал, наверное, что сейчас уже делают подобные операции.
— О Господи! — Бернард изо всей силы стукнул себя кулаком по лбу. — Как же я раньше не догадался?! Выходит, ты ждешь, когда твоей подружке пришьют эту проклятую штуковину, которой она будет тебя… — Он вдруг осекся, увидев неподдельный испуг в глазах Маши. — Ты что, не догадалась, зачем эта шизя захотела изменить свой пол? Да она хочет спать с тобой — вот зачем. Ей, видите ли, мало тех ощущений, которые она смогла урвать для себя в женском обличье, и вот она решила сменить пол. Господи, Маджи, как же ты наивна и…
— Я убью себя, — сказала Маша. — Если то, о чем ты говоришь, правда, я убью себя.
— Я остаюсь, — решительным тоном говорил Бернард Конуэй. — Если ваши люди попытаются сделать со мной что-то, мой адвокат поднимет шум на всю Америку. Учтите, мистер Тэлбот, вы играете с огнем.
Они беседовали в гостиной. У старика был вялый равнодушный вид. Он бросил как бы между прочим:
— Все равно она никогда не будет вашей. Даже не надейтесь.
— Это мы еще посмотрим. Но вот то, что Маджи никогда не станет наложницей вашей ненормальной дочери, в этом я могу поклясться хоть на Библии.
Старик вздохнул.
— Я пробовал говорить с дочерью на эту тему. Тем более что операция очень мучительна, к тому же не исключен летальный исход.
— Было бы очень даже здорово, если б ваша Сьюзен взяла и откинула копыта, — сказал Бернард, без малейшего смущения глядя на старика. — Коль вы не позаботились засадить ее вовремя в соответствующее заведение.
— Там их только развращают. — Тэлбот снова вздохнул. — Моя внучка… — Он вдруг уронил голову на грудь и залился слезами. — Я так любил малышку Сью. Хотел, чтобы она стала наследницей… У девочки такое доброе сердце… Я даже не знаю, что с ней сейчас, — бормотал старик, шумно всхлипывая. — Сбежала из клиники и сгинула. Поверьте, мне уже не под силу те испытания, которые преподносит на каждом шагу жизнь. Я мечтал о большой дружной семье, внуках, правнуках… Знали бы вы, молодой человек, как грустно и одиноко живется старому, не верящему ни во что хорошее человеку.
— Итак, я остаюсь в замке. — Бернард поднялся с дивана. — Извольте сказать вашим лакеям и охране, что я буду ходить куда угодно и когда угодно. Кстати, у Маджи есть семья и муж. Стоит этому безумному итальянцу узнать о том, что здесь творится, и ему уже не заткнуть рот никакими миллионами. Вы что-то хотели мне сказать?
Лицо старика перекосилось. Бернард успел подскочить и подхватить его медленно кренящееся на бок тело.
— В этом доме есть врач? — громко крикнул он. — Эй, кто-нибудь, идите сюда! Кажется, старик Тэлбот собирается сыграть в ящик.
Маша танцевала под музыку «Лебедя» Сен-Санса. Она была босая, в короткой белой тунике и с белыми розами в распущенных волосах. Она танцевала на краю искусственной лагуны, под стеклянным куполом павильона с гротом и живым кустарником. Бернард смотрел на нее сверху, с галереи.
Он жил в этом доме-замке на неприступной скале уже две недели. Тэлбот, вернее, то, что от него осталось, лежал где-то поблизости, опутанный всевозможными проводами и шлангами под неусыпным надзором медперсонала.
Такова была его воля, изложенная в завещании: старик хотел умереть дома. Его внук, молодой нейрохирург Эдвард Тэлбот, прилетел, чтобы констатировать тяжелейшее кровоизлияние в мозг и гематому, и тут же улетел на международный конгресс в Лиссабон.
Огромное поместье жило прежней — налаженной и изолированной от окружающего мира — жизнью. Словно ничего и не случилось. Сьюзен Тэлбот находилась в частной клинике профессора Куина где-то на севере штата Колорадо. Она не откликнулась на телеграмму с сообщением о тяжелом состоянии отца.
Поместье, судя по всему, обслуживало большое количество слуг, но Бернард общался только с горничными и конюхами — каждое утро ему подавали лошадь для верховой езды. Ему совсем не хотелось уезжать из этого царства ирреального оцепенения и покоя, тем более что много времени он проводил наедине с Машей.
Она занималась станком либо танцевала под музыку, льющуюся неизвестно откуда, не обращая на него, Бернарда Конуэя, никакого внимания. Днем после ланча они молча сидели на лужайке под тентом, куда одетая в костюм тирольского пастушка молоденькая служанка приносила соки и мороженое. Потом так же молча брели аллеей, обсаженной можжевельником и молодыми соснами, — она пролегала вдоль края скалы, образуя кольцо в две — две с половиной мили. Маша всегда первая просовывала правую руку под левый локоть Бернарда и молча шла рядом, глядя куда-то вдаль.