Во всем виновата книга. Рассказы о книжных тайнах и преступлениях, связанных с книгами

– Отношения отцов и детей – штука сложная, – согласился Хайленд. – Я своего плохо знал.
– И я. Думаю, вряд ли найдется человек, который по-настоящему хорошо знает своего отца.
Я было решил, что мне удалось установить доверительные отношения с Хайлендом, но это чувство быстро улетучилось.
Он спросил:
– Офицеры уже получили ваши данные?
– Да.
– Тогда вы свободны. Я свяжусь с вами, если потребуются дополнительные сведения, – сказал он. – Вероятно, мы имеем дело с ограблением. В этом районе теперь небезопасно. – Хайленд направился было ко входу в магазин Лу Каледонии, но внезапно обернулся. – Мистер Кертвуд, вы точно ничего не утаиваете? Может, вы еще что-то видели?
  
Я почувствовал, как клочок газеты в кармане брюк щекочет и царапает бедро. По-хорошему, стоило отдать его. Но… я не хотел. Это было глупо, но я считал эту газетную вырезку частью отцовского наследия.
– Нет, ничего, – солгал я.
Хайленд вошел внутрь, а я вернулся домой к маме.
В утренних газетах не было ни слова о смерти Лу Каледонии. Либо номера ушли в печать прежде, чем появилась эта новость, либо событие было столь незначительным, что не заслуживало упоминания. Утром мама даже не спросила меня о вечернем походе в книжный магазин. То ли похороны занимали все ее мысли, то ли она попросту забыла. Сам я не собирался заводить об этом разговор. Маме и так было тяжело, и я не хотел лишний раз ее волновать.
Во время службы мы не давали воли эмоциям. Нас обоих раздражали излишние причитания, а устоявшиеся каноны католических церемоний практически не позволяли искренне выражать свои чувства. Я сидел на передней скамье рядом с мамой и монотонно повторял строки молитв и гимнов наизусть, несмотря на то что не ходил в церковь вот уже лет пятнадцать.
Я старался не думать о плохом. Вспоминал детство и время, проведенное с отцом. Он часто водил меня в библиотеку и позволял брать любые книги, какие я только пожелаю. Так я прочитал «В дороге», «Повелителя мух» и «Великого Гэтсби». Сам папа выбирал что-нибудь из списка бестселлеров и никак не высказывался о том, что читал я. За исключением одного случая. Незадолго до своего четырнадцатилетия я взял почитать «Преступление и наказание», и он мимоходом бросил:
– Вот это я когда-то читал.
– Ты читал эту книгу? – удивился я. – Для учебы?
– Нет. Мне просто захотелось. – Отец взглянул на меня поверх очков. – А ты уже все знаменитые книги прочел?
Я давно не вспоминал об этом случае, но здесь, в церкви, вновь осознал, что мой старик был вполне способен меня удивить. Сказать, что я хорошо понимал его, да и других людей, было бы ошибочно. Многое в нем оставалось для меня загадкой, да и для мамы, думаю, тоже. Но какое отношение к этому имел убитый книготорговец? Я подозревал, что уже никогда этого не узнаю.
Наша скорбная процессия переместилась к могиле. Похолодало, поднялся сильный ветер, принесший с запада серые тучи. Священник торопливо произносил молитвы и проводил ритуалы. Я отвлекся на мысли о еде, ожидавшей нас в цоколе церкви. Теплый куриный салат, кофе, персиковый пирог… За весь день я съел лишь склизкую облатку.
Когда служба наконец завершилась и мы отправились на стоянку, я увидел поодаль женщину. На ней были ветровка, рабочие сапоги и, несмотря на пасмурную погоду, огромные солнцезащитные очки. С расстояния было сложно определить ее возраст, но двигалась она весьма живо. Развернувшись, женщина залезла в кабину пикапа и уехала, прежде чем мы добрались до места.
– Кто это был? – спросил я маму.
Та была занята разговором с одной из моих тетушек и пропустила вопрос мимо ушей. Пикап скрылся до того, как мне удалось привлечь внимание мамы.
– Сынок, ты что-то сказал?
– Увидел незнакомую женщину и подумал, что ты можешь ее знать.
– Я так устала, – проронила мама, – что и себя-то с трудом узнаю. Хорошо, когда вокруг семья и родные, но они меня уже утомили.
Я и сам плохо выспался, поэтому ответил кратко:
– Понимаю.
– Если хочешь, можешь потом помочь мне разобрать отцовские вещи. На чердаке остались большие коробки, которые мне не вытащить. Разбирать их необязательно, просто достань и спусти вниз.
– Мама, это вполне может подождать, – поморщился я.
– Знаю, – вздохнула она, – но мне так легче. Помнишь бабушку Нэнси, мою маму? Когда она умерла, я тоже первым делом разобрала ее одежду и фотографии. Это помогло мне пережить потерю.
– Мама, – неожиданно сказал я, – ты помнишь, что я вчера ходил в книжный магазин?
– Помню. Я, наверное, крепко спала и не слышала, как ты вернулся. Удалось тебе поговорить с тем человеком? Чего он хотел?
– Долго рассказывать. У него на столе была газетная вырезка с папиным некрологом. – Я ненадолго замолчал. – Я ее взял.
– Зачем?
– На память, – пояснил я. – Знаю, глупо. Хозяин магазина подписал некролог: «Одиночка». Это тебе о чем-нибудь говорит?
– Говорит ли мне это о чем-нибудь? – переспросила мама. – Это полностью характеризует твоего отца. Ты знаешь, что мы встречались целых два года, прежде чем я узнала его второе имя? Два года, подумать только. Я ведь сначала полагала, что у него нет второго имени – он везде ставил лишь инициал Г. А потом случайно увидела свидетельство о рождении, где было написано, что его второе имя – Генри. Вот почему он мне об этом не сказал?
– А ты спрашивала?
– Зачем мне спрашивать? – Мама всхлипнула. – Мужья не должны скрывать такое от своих жен. Но только не твой отец… Наверное, он хотел, чтобы наш брак был более загадочным.
– Как знать.
– Говоря начистоту, – сказала мама, – я очень его любила. Очень. Но я совсем его не знала, и теперь уже не узнаю.
После обеда я спустил с чердака шесть картонных коробок. Они были тяжелыми, будто набитыми железным ломом, и, закончив работу, я едва добрался до кресла в гостиной. Спину ломило. Отец оказался прав насчет меня – я слишком увлекался книгами и вовсе не занимался спортом. Решив, что в сорок лет начинать уже поздно, я попросил у мамы обезболивающее.
На ужин снова была еда, приготовленная соседкой, – куриное жаркое, а на десерт – пирог с арахисовой пастой. Как бы я не презирал сам факт человеческой смертности и не сожалел о том, что дорогие мне люди, такие как отец, столь несправедливо покидают этот мир, трапеза доставила мне сущее наслаждение. Я в самом прямом смысле слова заедал стресс.
За столом мама выглядела задумчивой, и я спросил, что ее тревожит.
– Грустишь по папе?
– Да нет, – ответила она. – Просто подумала, что ты скоро уедешь и вернешься к привычной жизни. Я только рада за тебя, но одной мне будет одиноко.
– Понимаю, – сказал я. – Но у тебя много друзей и подруг, и ты всегда находила чем заняться.
– Что верно, то верно. – Мама натянуто улыбнулась. – Я подумываю продать дом.
– Не торопись. Что, по-твоему, в этих коробках? – Я кивнул в сторону гостиной.
– Наверняка опять книги – чего еще ждать от твоего отца? Черт его знает. Может, там любовные письма от старых подружек.
– У отца прежде были подружки?
Мама лишь отмахнулась:
– Может, когда-нибудь я опубликую их от своего имени. Это будет мой ответ на «Пятьдесят оттенков серого». Вот только, учитывая мой возраст, называться книга будет «Пятьдесят оттенков седины» [66].
Как большинство детей, я не особенно задумывался об интимной жизни родителей и уж тем более не размышлял о том, спали ли они с кем-нибудь еще, прежде чем вступить в законный брак. Наверняка спали. Родители поженились, когда им было уже около тридцати, а я родился приблизительно через год после свадьбы. Их познакомили общие друзья. Мама работала секретарем в юридической фирме, а отец был приятелем одного из адвокатов и изредка играл с ним в гольф. Наверняка и папа, и мама встречались с кем-то, когда учились в старшей школе, в колледже, да и в первое время после выпуска.