Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Они вытирает соплю под носом. На ее лице полуженщины-полуребенка застыла боль.
– Почему я чувствую себя виноватой? – обращается ко мне Элис. – Почему у меня такое чувство, будто я должна перед всеми оправдываться? Прости, что вываливаю все это на тебя. Просто у нас с тобой есть… есть связь. Когда я впервые увидела тебя в твоем доме, мне показалась, я тебя узнала. Не твое лицо, узнала тебя. Я сошла с ума?
  
– Не думаю.
– Я всегда чувствовала себя не такой, как все. Как будто отдельно от своей семьи. С каждым годом становилось все хуже. Возможно, это меня сломало. Возможно, осознание того, кто я теперь, еще меня сломает. Я всегда буду пряничной девочкой, кости которой замурованы в стене жуткого старого особняка. Что бы сказали люди, узнай они, что я стояла на полу особняка и не могла вспомнить, с чего все началось? В социальных сетях уже появились теории заговора.
– Воспоминания редко ведут себя хорошо, – осторожно отвечаю я. – Как и мои… видения. В половине случаев воспоминания – всего лишь игра воображения и опьянение. Почти у пятидесяти процентов первое детское воспоминание ложно на все сто. Тут ты точно не одинока. Три года – возрастная граница для памяти. Ты должна дать себе передышку.
– Значит, ты тоже не помнишь ничего из своего детства.
– Со мной все по-другому. Я помню слишком многое.
– Что мне делать? – шепчет она. – Ты можешь… увидеть что-нибудь… про меня?
– Не сейчас. И не так. Если задать прямой вопрос, ответа, скорее всего, не дождешься. Пытаешься наколдовать голубя, а выходит воробей или стрекоза. Голубь появится, когда захочет. Но у меня есть соображения насчет того, что тебя ждет. Ты распутаешь этот новый клубок отношений. Пройдешь курс психотерапии, который поможет гораздо меньше, чем время – много времени, – которое потребуется для того, чтобы ты исцелилась. Ты вырастешь сильной, Элис. Уверена, куда бы ты ни пошла, люди, которые любят тебя, последуют за тобой.
– Спасибо, – говорит она. – За то, что выслушала. За то, что меня увидела. – Она, внезапно успокоившись, откидывается на спинку стула. – Я слышала, скоро тебя выписывают. Чем займешься?
Мимо ее милого личика я смотрю на звездчатые цветы на подоконнике, поникшие, увядающие.
– Я собираюсь найти пропавшую девушку, которой повезло меньше, чем тебе, – отвечаю я.
Я свободна. По крайней мере, от больничных оков.
Моя голова по-прежнему похожа на яйцо, которое безжалостно колотили. Я открываю дверь в мамин дом, и меня встречает легкий лимонный аромат эфирного масла, которое Бридж называет «воздушным леденцом». Кажется, на призраков, которые встречают меня обычно, оно подействовало, как спрей на ос.
Пока я была в больнице, Бридж прислала свою любимую, доверенную и чрезвычайно практичную домработницу. Больше никаких хрустальных шаров, разбросанных по кухне, никаких полусгоревших свечей и просроченных чайных листьев, никаких старых газет и недоупакованных коробок, о которые можно споткнуться, – теперь все это где-то в другом месте, выброшенное недрогнувшей рукой. Каждая поверхность сияет. Все занавески отдернуты, чтобы пропускать солнечный свет.
Бридж лично забила холодильник вкусными домашними обедами, фруктами, газировкой, свежевыжатыми соками и сырами из шести стран мира.
Она убрала с моей кровати рваную простыню, заменив ее комплектом постельного белья из любимого бутика с роскошным количеством нитей на квадратный дюйм, и купила специальные подушки, чтобы во сне голова была приподнята. Разложила на прикроватном столике все мои таблетки.
Мы обе понимали, что в ее доме мне не выздороветь. Мы с Майком все еще подвешены в воздухе. Его второй визит в больницу вместе с Бридж был полон недомолвок. Я твердо знаю, что тот поцелуй на крыльце был нашим последним, и в то же время уверена: нам еще долго предстоит жить в сухом, исполненном неловкости мире.
Невролог велела мне оставаться в городе по крайней мере еще месяц, чтобы исключить неожиданные побочки от сотрясения мозга. Она решительно высказалась против немедленного возвращения в пустыню к работе, напомнив мне, что единственная больница в Биг-Энде обслуживает двенадцать тысяч квадратных миль.
Что до опухоли, то невролог все еще сомневается. Сейчас никаких операций; возможно, никогда. Будем наблюдать.
Набираюсь смелости спросить:
– Вы уверены, что опухоль не может вызвать слуховых или зрительных галлюцинаций? Голосов?
– Маловероятно, – отвечает она, после чего интересуется: – Вы не потеряли номер психиатра, который я вам дала?
– Нет, не потеряла.
Следующие четыре недели я играю по правилам и считаю дни. Восстанавливаю отношения с сестрой. Собираю «Лего» с племянником, играю в шахматы с Эмм. Перед тем как прогнать таблеткой девушку с браслетом, я обещаю ей, что она будет следующей. Борюсь с накатывающей временами ослепляющей головной болью и тошнотой.
Со злорадным удовольствием наблюдаю, как Буббу Ганза с его трибуной разносят в интернете. Элис выступает с публичным заявлением, с ней рядом сестра и родители, и ее речь безупречна. Милая, потерянная, безусловно заслуживающая доверия.
Любимое оружие Буббы Ганза обратилось против него, его жизнь развалилась на части из-за правды об одной четырнадцатилетней девочке.
Отныне он – беспокойный центр десятков конспирологических теорий. Будто бы он всегда знал, что является отцом Лиззи, и использовал ее похищение ради рейтингов. Будто он пытался сбежать в Англию, где живет его отец, но королева объявила ему пожизненный запрет на въезд. Будто он пытался сбежать в тайную колонию Илона Маска на Марсе, но пожизненный запрет ему объявили инопланетяне. Будто бы он съел сома-гея и теперь крутит роман с Тедом Крузом.
Несмотря на все это, я продолжаю верить, что Бубба Ганз понятия не имел, что Лиззи – его дочь.
Пока «Твиттер» бушует, полиция продолжает за мной приглядывать. Полицейский-огородник ежедневно совершает патрульный рейс мимо моего дома, снабжая меня пакетами с перцами или бамией и прогнозом погоды, если я к нему подхожу.
Майк вечерами проезжает мимо на патрульной машине, надвинув бейсболку на лоб, как будто я его не узнаю. Шарп проносится среди ночи, сопровождаемый низким мачистским рокотом своего пикапа, прекрасно понимая, что его я узнаю.
Я стираюсь из людской памяти, как сон в пастельных тонах. Самая большая проблема на моем газоне – это нашествие кротов. Соседи машут мне руками от своих почтовых ящиков и приносят суп тако, кукурузный хлеб с халапеньо, квадратики техасского листового пирога на бумажных тарелках, прикрытых фольгой, грудинку барбекю от Тревиса Хейма. Техас любит белые шляпы.
Я сосредоточиваюсь на восстановлении.
Представляю, как трещина на моем черепе затягивается, словно молния на куртке, а ягода черники в мозге съеживается, как изюминка.
Шарп – он не отпускает меня.
Каждый день я думаю о том, что ощущала, когда его палец скользнул по моему запястью и он посочувствовал моим драконам. Как он пришел за мной к Брандо задолго до того, как переполнилась ванна. Как выглядела его рубашка, забрызганная моей кровью.
Каждую ночь я прокручиваю в голове все тревожные вопросы к нему. Пропавшая девушка, которую он не может отпустить. Лассо в его пикапе и исчезнувший мужчина по прозвищу Челнок. Предупреждение Майка про бутилированную бурю. Уверенность Никки, что Шарп – опасный заклинатель змей. И подвески, рассыпанные, как умирающие звезды, одна из которых сейчас у меня на шее.
На тридцатый день я встаю рано, собираю вещи, загружаю их в джип.
  
В семь утра вбиваю в навигатор адрес в двадцати девяти минутах езды от дома.
Я размышляю.
Каким долгим и в то же время коротким бывает путь к тому, чтобы со всем этим покончить. 
  
Глава 44
 
Это Бридж рассказала мне про дом Шарпа на окраине города. Дом стоит на границе нетронутых земель, а линия горизонта Форт-Уэрта маячит вдали. Его жилище, сказала мне Бридж, просто коробка, в которой он прячется во время дежурств.