Бывшие. Миллиардер под елкой (СИ)

— Олег… — наконец начинаю я. — Дал мне ключ. Сам пошел к Стеше отнести подарок. Говорит… что ты расстроен.
Игорь медленно выдыхает, проводит ладонью по волосам.
— Да. Прости за вчерашнее. Не надо было всего этого говорить, — он делает неловкий жест рукой в сторону комнаты. — Зайдешь? Я сейчас оденусь. Хочешь кофе? Я закажу.
— Хочу бежать, — кричит во мне инстинкт. Но я вспоминаю взгляд Олега и спящее лицо дочери.
  
— Кофе было бы здорово, — тихо говорю, переступая порог гостиной.
Пока Игорь одевается в спальне, я сажусь на край дивана перед низким столиком. Пальцами нервно тереблю подол кардигана. Игорь возвращается в темных тренировочных штанах и простой футболке, которая обтягивает торс, не оставляя места для воображения. Бывший звонит на ресепшен, заказывает два кофе. Повисает неловкое молчание.
— Как она? — спрашивает первым, опускаясь в кресло напротив.
— Спит. Расстроена, конечно. Мечтала о салюте, о снегоходах…
— Куплю ей снегоход, — резко говорит Игорь. — Свой. И салют устрою. Когда захочет. Хоть каждый день.
В его голосе звучит отчаянная, почти истеричная готовность завалить ее всем, что он недодал за шесть лет. Мне хочется сказать, что ей нужен не снегоход, а он сам, но я молчу.
Приносят кофе. Мы пьем молча, избегая взглядов. Чашки звенят о блюдца в тишине.
— Анфиса… — Игорь ставит свою чашку. Он смотрит на меня, и в его глазах читается мучительная нерешительность. — Мать… Она правда пришла к тебе тогда? Предложила денег? Сказала, что ты для меня… интрижка?
Закрываю глаза на секунду.
— Да. Все так и было. «Легкомысленная девчонка». «Приятное отвлечение». Конверт с деньгами на столе. Просьба исчезнуть, чтобы «избежать неловкости».
Игорь вскакивает и начинает метаться по комнате, как раненый зверь. Его движения резкие, порывистые. Бывший сжимает кулаки.
— Боже… Боже правый! — его голос хриплый от ярости. — Я ей верил! Когда ты пропала, она сказала… она сказала, что так и знала, что ты «не пара», что ты сбежала, потому что испугалась серьезных отношений! А я, как дурак, поверил! Позволил ей украсть у меня тебя! Вас…
Он бьет кулаком по стене, и я вздрагиваю. Во мне борются противоречивые чувства: жалость, усталость, своя собственная невысказанная боль.
Я могла бы встать, попытаться его успокоить. Но сил нет. Просто сижу и смотрю, как этот сильный, всегда контролирующий себя мужчина рассыпается на части.
И ловлю себя на крамольной мысли: я любуюсь им. Напряженными мышцами спины, играющими под тонкой тканью, силой, которую он с трудом сдерживает. И вид этой мощи, обращенной сейчас внутрь, против самого себя, завораживает и пугает.
И вдруг сквозь усталость до меня доходит простая, ошеломляющая истина. Мы не враги. Мы оба — жертвы. Пешки в чьей-то жестокой расчетливой игре.
Его мать выбросила меня как мусор, но и его она обокрала, лишив самого ценного, подменив правду удобной для нее ложью. Шесть лет мы страдали по разные стороны одной стены, которую возвела она.
Выдохнув, Игорь с трудом берет себя в руки. Он возвращается к креслу и тяжело опускается в него, закрывая лицо руками.
— Прости. Опять. За это, — шепчет Чернов. — Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть. Я отравлен этой ложью, этой пустотой. Но… — Игорь отнимает руки от лица, и в его глазах вспыхивает отчаянная мольба. — Только не отнимай Стешу. Пожалуйста, Анфиса! Умоляю! Дай шанс… быть ей отцом.
Во мне что-то обрывается. Я ставлю чашку.
— Это не мне решать, Игорь.
— Что?
— Выбор за Стефанией. Я все расскажу ей. Всю правду. И про твою мать, и про мою глупость. А потом… — делаю паузу, собираясь с духом. — Потом она сама решит, хочет ли она тебя знать. Общаться. Я не буду ее заставлять. И не буду мешать.
Он смотрит на меня, и в его взгляде медленно проступает понимание, а за ним — страх. Страх быть отвергнутым собственной дочерью.
— Ты права, — хрипит он. — Это справедливо. Ужасно…, но справедливо.
В его словах — признание ее права на гнев. И в этой капитуляции рождается что-то новое. Не мир, нет. Перемирие. Основанное не на прощении, которого еще нет, а на признании общего врага — лжи, что разлучила нас, и общей миссии — сказать правду нашей дочери…
  
Глава 22
 
Анфиса
Детский смех затихает, когда я переступаю порог нашего номера. Олег устроился на краю кровати, а Стеша, приподнявшись на подушках, смотрит на него, широко распахнув глаза.
Они уже создали свой маленький общий мир, пока я отсутствовала. И мир этот кажется таким хрупким и правильным. Ни я, ни Игорь не имеем права его ломать!
Олег первым отрывает взгляд от Стеши. Его темные, умные, полные тревоги глаза вопросительно впиваются в меня.
— Все нормально, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мы поговорили. Договорились… о перемирии.
Вижу, как напряжение спадает с его детских плеч. Олег сползает с кровати, подходит ко мне и неожиданно крепко обнимает меня за талию, прижимаясь щекой к моему кардигану. Его волосы пахнут детским шампунем.
— Спасибо, — шепчет мальчик, и его голосок дрожит. А потом, уткнувшись мне в живот, быстро и смущенно выдыхает: — Ты… ты как настоящая мама. Добрая. Я бы хотел…
Он не договаривает, резко отпускает меня, краснеет до корней волос и, бормоча что-то невнятное про сон и «устал» пулей вылетает в коридор.
Дверь тихо захлопывается. В комнате повисает его невысказанное желание. Теплое, щемящее и невероятно грустное.
Я делаю глубокий вдох и поворачиваюсь к дочери. Теперь самое главное.
Сажусь на край ее кровати, беру горячую ладошку в свои холодные руки. Рядом на тумбочке наш хрустальный шар. Идеальный запечатанный маленький мир. И сейчас он пойдет трещинами…
— Стефания, у меня к тебе очень важный и серьезный разговор. О дяде Игоре.
Дочка замирает. Ее синие глаза, такие доверчивые, становятся еще больше. Я начинаю. Спокойно, без прикрас, как будто снимаю с души старые нагноившиеся болячки.
Рассказываю о том Игоре, которого любила. Не скрываю своей наивности, ужаса и неопытности. А потом говорю о его матери. О стерильном кабинете, холодном взгляде и еще более ледяных словах. О конверте.
О своей уверенности, что это его воля. О паническом бегстве. И о том, как две полоски на тесте превратили этот побег в пожизненное заключение в собственных страхах и гордыне.
— Я украла у тебя отца, — заканчиваю, и голос предательски срывается. — Не нарочно. От глупости и трусости. Шесть лет ты росла без него, потому что я поверила лжи и не дала ему шанса… не дала нам шанса.
Стеша слушает, не дыша. Ее лицо постепенно каменеет. Когда я замолкаю, в комнате стоит оглушительная тишина.
И вдруг моя малышка взрывается.
— Не хочу я такого папу! — выкрикивает Стеша, и в ее огромных глазах чистый, обжигающий гнев. Маленькое личико искажается от обиды. — Он тебя обидел! Он позволил! Он… — Она задыхается, ищет слова, и я вижу, как за вспышкой ярости приходит что-то более страшное. Холодное осознание. Ее голос становится тихим и леденящим. — Значит, он все-таки нас бросил. Даже не попытался узнать. Даже не спросил. Не искал тебя! Я не хочу такого папу!
Она отворачивается к стене, сжимая в руках плюшевого Олешку так, что, кажется, игрушка вот-вот разойдется по швам. Моя малышка гордая.
Сердце разрывается. Но я знаю, что сейчас на кону не только ее отношение к Игорю, но и то, каким человеком вырастет моя девочка. Я мягко, но настойчиво кладу руку на ее плечико, разворачиваю Стешу к себе.
— Стефания, послушай меня внимательно. Папа не бросал. Ему сказали, что я ушла к другому, что я легкомысленная и ему не пара. Его обманула собственная мать. Она совершила чудовищный, подлый поступок, потому что решила, что я не достойна ее сына. Я зла на нее. Очень. Но…
  
Делаю паузу, ловлю ее взгляд.
— Но я не хочу, чтобы ты ненавидела ее. Потому что ненависть — это яд, который отравляет того, кто его в себе носит. Эта женщина — часть твоей истории. Твоя бабушка. Мы можем осуждать ее поступок, можем гневаться, но мы не должны дать этой черноте поселиться в твоей душе. Я защищаю не ее, Стеша. Я пытаюсь защитить твое сердце.