Наставникъ 2 (СИ)

Я выслушал эту тираду — послание врага нужно знать в точности. Например, если бы тот же казачий полковник Ловишников Игнат Васильевич слышал эти слова — не от меня, а так, как их произносит комендант, — уверен, что последний мог бы лишиться как минимум одного уха.
Но я понимал: если у Самойлова такие связи в губернском полицмейстерстве, мне с ним не тягаться. А подключать какие‑то сторонние силы пока рано. Иначе выйдет так, что я вроде бы начал дружбу водить с полковником — и тут же лезу к нему с просьбами. Это либо приведёт к полному подчинению своему благодетелю, чего мне не хочется, либо к потере доверия со стороны господина Ловишникова.
  
Да и стоит ли рассчитывать на дружбу с таким человеком? Пока я ему не ровня. И не родственник, чтобы подгребать за мной шлейф из проблем.
— У тебя всё, или мне уже в пузо с кулака отдать? — сказал я и сделал резкий шаг вперёд, отчего комендант дёрнулся в сторону. — Передай своему неназванному господину, что я пока от своих слов не отказываюсь. СВОИХ СЛОВ.
Хотелось бы добавить, чтобы Самойлов ещё более тщательно вспомнил тот разговор, что был между нами. Ведь я не дал прямого согласия выкрасть какие‑то там документы у директора гимназии — лишь промолчал, да и то намёком дал понять, что не собираюсь этого делать
Так что слово своё я никак не нарушал — напротив, намеревался сразу после сегодняшнего приёма у полковника (разумеется, при условии, что всё пройдёт хорошо и мне удастся хоть немного реабилитироваться в глазах общества Ярославля) предложить свои услуги Никифору Фёдоровичу Покровскому. А именно — провести аудиторскую проверку всего хозяйства гимназии.
Зачем дожидаться какой‑нибудь проверки извне, инициированной начальством, если можно сыграть на опережение? Есть такая мудрая поговорка: «Если не можешь что‑то победить — возглавь это».
Если нет никакой возможности надёжно спрятать документы и убедительно показать ревизору Голенищеву‑Кутузову, что в гимназии всё в полном порядке и никаких проблем не существует, то нужно в обязательном порядке взять и обличить всех тех, кто занимается воровством.
И, конечно же, сделать это должен именно директор — чтобы одним этим поступком обелить себя и предстать перед властями как ревностный служитель государя и Отечества.
Или всё‑таки «государя и государства»? Кстати, только здесь я узнал, а в будущем даже не подозревал о существовании запрета, введённого ещё Павлом Петровичем, на употребление слова «Отечество». Оказывается, его надлежало заменять словом «государство». Зачем? Ну, видимо, Павлу Петровичу было виднее… Наверное…
Конечно же, весь день прошёл у меня под эгидой напряжённой подготовки к приёму. Увы, не удалось найти гитару — а ведь было бы куда более правильным заранее отрепетировать некоторые песни, которые я намеревался исполнить перед обществом.
Сам себя корю за это: выходит, я избрал достаточно лёгкий путь покорения сердец местной публики. Использовать в своих целях песни, которые в будущем станут общеизвестными и будут вызывать бурю эмоций у многих слушателей…
Возможно, это не самый честный способ привлечь к себе внимание и добиться того, чтобы обо мне говорили не как о хулигане и дебошире, а как об эксцентричном поэте, которому многое позволено. То есть, делать все тоже самое, но под другим соусом и с другой реакцией общества. Александр Сергеевич Пушкин не даст соврать, что так можно. Правда, не этот Пушкин, что нынче живет и здравствует. Он ещё совсем мал, и ему только предстоит осознать правоту моих мыслей.
Вот такие мысли бурлили у меня в голове, когда я делал очередной подход на перекладине. Но…
— С чего прячетесь, господа ученики, выходите! — усмехнулся я.
— Я стал невольным свидетелем того, как вы упражняетесь. Не хотелось бы наблюдать за вами словно разбойник — позволите поприсутствовать? — обратился ко мне Егор.
Он был не один: за спиной заводилы, метрах в пяти, находились ещё четверо ребят. Среди них я заметил и тихоню Ярослава Самойлова — сына моего врага. Если бы я обладал беспринципностью и был готов попрать все нормы и правила поведения мужчины, то мог бы попытаться действовать через сына на его отца. Но вот смотрю на пухловатого парнишку и никакой ассоциации с его отцом нет.
Да мало ли какие варианты имелись! Можно было, к примеру, подговорить того же Митрича (когда я уже вычислил, что именно он и есть душегуб) похитить Самойлова‑младшего, а затем «освободить» его. Кто же станет требовать деньги или какой‑либо дурной поступок от спасителя собственного ребёнка? Порой даже у бандитов бывает свой кодекс чести…
Такие мысли у меня, конечно же, проскальзывали — но я их решительно отринул. Нельзя, чтобы дети отвечали за поступки родителей. У каждого человека должен быть шанс вырасти достойным, даже если, казалось бы, сама генетика требует иного.
— Что, господа ученики, а почему бы нам тогда вместе не позаниматься? В здоровом теле — здоровый дух. А ещё человек должен быть прекрасен во всём — и внешне, и внутренне. Внутренне мы с вами становимся прекраснее на наших уроках, но и внешне, пожалуй, можем тоже вместе совершенствоваться, — предложил я.
— Сказывали, что вы одолели душегуба, когда тот стал превращаться в зверя, — произнёс Борис Лившиц, один из верных соратников Егора.
Пока что этим парень и отличился, что был «хвостом» Егора. А вот на уроках он вёл себя более чем скромно и даже едва не схлопотал от меня ноль за невыученный материал. В отличие от Егора, который получил «единицу». И… это самая высокая оценка. Вот четыре или пять… Это почти что ноль, плохо.
— Борис Леонтьевич, превратился в зверя? Вы это серьёзно? Ведь всё это — сказки о зверолюдях, которые бытовали из‑за того, что в древности… — вмешался Захар, один из самых прилежных учеников.
— Захар, я удовлетворён тем, что вы хорошо и внимательно слушали мой урок, — кивнул я. — Но прошу вас: уроки оставим на потом. А сейчас поговорим о других материях…
Было странно, что этот заучка оказался в компании Егора. Ещё более странным было то, что я недавно слышал в коридоре, как Захар пересказывал Егору и его товарищам содержание моих уроков.
Приятно было краем уха уловить, что ребята стремятся запомнить практически каждое сказанное мной слово. Жаль, что методы заучивания материала я пока не смог из них полностью выветрить: они всё ещё тяготели к механическому заучиванию сухих фраз, вместо того чтобы усваивать знания творчески и системно.
Ну что ж, мы приступили к занятиям, на этот раз, к физическим. Сперва размялись: сделали махи руками, поприседали, попрыгали. Потом отжимались от мокрой травы. После я стал объяснять и показывать технику подтягивания.
Ребята оказались не слишком сильны. Но сын Самойлова и Захар несколько выделялись на общем фоне, вовсе слабенькие. И не пяти раз не отжались. Остальные, может, кроме Егора, смогли подтянуться лишь по одному разу. А технику отжиманий на брусьях они и вовсе освоили лишь по истечении всего времени, которое я мог уделить тренировке. Нет, не технику, как сжимать руки в локтях.
— Если будет возможность, я ещё до утренней зари буду приходить сюда каждое утро и заниматься — какая бы погода ни стояла, — пообещал я ребятам. — Буду скоро отрабатывать и удары. Здесь есть мешок с песком — буду бить по нему, учиться, как это правильно делать.
А что? Почему бы и не открыть мне школу бокса? Или даже придумать какой‑то собственный вид единоборств — например, наподобие самбо, но с чуть большим процентом ударной техники? В борьбе и приёмах в партере я разбираюсь куда меньше, чем в боксе. Надо будет обязательно продумать и эту идею. Подлый бой? Ну так можно это назвать «атлетикой» и заниматься преспокойно.
  
Похвалил ребят за старание. Но время…
Вскоре, за мной заехала бричка. Не карета, конечно, но и не телега. Однако идти пешком было бы куда менее престижно — а то и вовсе позорно.
Вот же я… Даже в мыслях не хотелось называть себя плохими словами, но они так и врывались в мою голову. Вчера, находясь в перевозбуждённом — во многих смыслах этого слова — состоянии, я совершенно не подумал о том, что Анастасии попросту нечего надеть. Неужели она собралась идти на приём в том почти рубище, в котором встречала меня у себя дома?