Воспоминания участников штурма Берлина

Бой на дальних подступах к Берлину, не смолкая, тянется уже двое суток. Майору, видимо, нестерпимо хочется спать, он трет воспаленные от бессонницы глаза и снова смотрит в трубу.
Иногда он отрывается от линз, осторожно выглядывает в окно (отсюда до переднего края всего 400 метров) и простым глазом проверяет свои наблюдения.
Над командным пунктом то и дело повизгивают немецкие снаряды, свистят мины. Стены дрожат от взрывной волны, сыплется штукатурка. В воздухе иногда появляются вражеские самолеты. Тогда с разных сторон начинают неистово бить зенитки, сильнее содрогаются от мощных взрывов стены, и в небе звучат пулеметные очереди наших истребителей. Воздушный бой скоротечен: не проходит и несколько минут, как в землю врезаются горящие факелы немецких самолетов, оставляя в небе длинный темный шлейф дыма, а остальные, беспорядочно сбрасывая бомбы, спешат уйти в тыл… Даже ночью не прекращаются грохот и гул. В темном небе полыхают орудийные зарницы, гудят немецкие самолеты, причудливо переплетаются разноцветные пунктиры трассирующих пуль, ослепительно сверкают ракеты.
  
Майор на минуту отрывается от трубы и озабоченно спрашивает:
— Как связь?
— В порядке, товарищ майор!
— Из бригады ничего нет?
— Нет, товарищ майор!
— Разведка, огневые?
— Без изменений.
— Передайте Попову, чтобы чаще сообщал.
Передаем приказание майора. Обстрел заметно усиливается. В дело вступают все новые батареи противника. Чаще отвечает наша артиллерия. Гул нарастает. Снаряды и мины начинают рваться по соседству. В небе раздается гул моторов, слышится рев пикирующих самолетов и противный воющий звук летящих бомб. Они рвутся совсем близко, там, где сосредоточена наша техника. Густым дымом заволакивается передний край. Стены неистово дрожат. Чаще стучат осколки.
Майор подходит к рации, присаживается на корточки.
— Спросите Попова, что происходит у него. Огневой передайте: быть наготове!
Передаем приказание и переходим на прием. Начальник разведки гвардии лейтенант Попов докладывает:
— Наблюдаю усиленное движение в тылу противника, вражеские танки и самоходки сосредоточиваются на опушке большой рощи… — он называет закодированные координаты.
— Судя по всему, занимают исходное положение для атаки…
Майор задает вопросы и озабоченно смотрит в трубу. Он развертывает карту, что-то подсчитывает и дает нам данные для передачи на огневые позиции.
— Передайте, чтобы выезжала батарея Буковского! — приказывает он. — Исполнение доложить!
Я наблюдаю за майором. Сонливость и усталость прошли. Лицо делается строгим, почти суровым, движения уверенные и точные. Он наконец обретает утраченное спокойствие. Таков он всегда в бою.
Вражеский огонь достигает предельного напряжения. Временами нельзя различить отдельных выстрелов. Все сливается в сплошном гуле. Трудно разобрать, когда бьет наша, когда вражеская артиллерия. Передний край затянут дымом. Стены КП ходят ходуном, звенят уцелевшие кое-где стекла.
Майор не отрываясь смотрит в трубу. Он что-то заметил. Я определяю это по жесткой складке у рта и глухому ругательству, сорвавшемуся с губ. Я уже без слов понимаю его, и в тот момент, когда он коротко бросает: «Попова!», гвардии лейтенант уже у микрофона.
— Вражеские танки и самоходки выходят из рощи, с хода ведут огонь… — докладывает он майору. — Отчетливо вижу: сзади автоматчики и пехота силой до батальона… Направление на развилку дорог…
— Буковского! — нетерпеливо приказывает майор.
Буковский докладывает, что установки готовы к открытию огня.
Дым и пыль рассеиваются, открывая поле боя. Простым глазом видно, как немецкие танки и самоходки, лязгая гусеницами и стреляя из пушек, ползут к нашему переднему краю… За ними группы людей. Их много, они идут быстро, в полный рост. Буковский вновь докладывает, что его установки готовы к открытию огня. Передаем это майору, но он как будто не слышит. И вдруг кричит, точно радисты где-то далеко, за окном:
— Огонь!
Летят секунды. Сколько их? Сказать трудно. Наконец с облегчением слышу, вернее, угадываю ответное «Есть огонь!».
Еще немного, и сквозь неистовый грохот боя различаем справа от КП знакомый говор и урчание «катюш». В воздухе в сторону врага устремляются огненно-дымные стрелы…
Секунда, другая — и там, где стреляли бронированные машины с черными крестами, вдруг возникают грохочущие молнии, вихрем взлетает земля, и все заволакивается дымом и пылью.
Когда рассеялась мгла, мы увидели громадные горящие факелы: их было четыре. То пылали немецкие танки. За ними там и тут темнели трупы немецких автоматчиков. Уцелевшие машины поспешно разворачивались обратно, но по ним уже прицельно ударили пушки и стоявшие в укрытиях советские самоходки и танки.
— Дельно сработано! — с удовлетворением проговорил майор.
Гвардии старший сержант В. Владимиров. В эфире
Накануне великих боев за Берлин мы стояли на формировании в небольшом немецком селе Альтензорге, вблизи Ландсберга.
Однажды командир роты гвардии капитан Кораблев сказал нам перед строем:
— Товарищи! Надвигается последняя операция — мы пойдем на Берлин! Нам предстоит выполнить приказ товарища Сталина, свой долг перед Родиной. И к этому последнему испытанию мы должны подготовиться как можно лучше.
Радист, особенно работающий на мощной радиостанции, не имеет возможности проявить героизм непосредственно в бою. Все, что от него требуется, это обеспечить непрерывную связь и тем самым помогать действующим впереди войскам.
Я поставил перед собой задачу — повысить свою квалификацию. Готовился терпеливо и упорно и сдал экзамен на радиста II класса. Накануне наступления мы с начальником радиостанции гвардии старшиной Мещеряковым в последний раз проверили свою аппаратуру. Все оказалось в порядке: движок работает хорошо, умформеры, приемник и передатчик исправны, отклонение амперметра максимальное.
В ночь, когда началось наступление, вернее, выдвижение наших войск на исходные позиции, я дежурил на радиостанции в штабе артиллерии. У меня уже скопилось пять радиограмм, но передавать их нельзя было. До начала наступления разрешалось работать только на прием. В эфире стояла тишина.
Но вот наши войска двинулись вперед, прорвали первую линию немецкой обороны, и долгожданное разрешение на передачу наконец получено. Скоро я услышу веселый голос Педагога — моей корреспондентки, с которой мы познакомились по эфиру, работая в одной сети от самого Сандомира.
Начинаю связываться со штабом. Большие помехи. На небольшом участке сконцентрировано огромное количество войск, а, следовательно, и радиостанций. На всех диапазонах слышны голоса наших радистов и радисток, то спокойные, то порывистые и нервные. Кажется, ни у одного передатчика не хватило бы возможности разместить все радиостанции на разные волны. Я прибавляю обороты движка, даю повышенное напряжение, вывожу реостат, добиваюсь максимального отклонения стрелки амперметра. Все равно — главная радиостанция в сети меня не слышит. Забивают помехи. И тут мне на помощь приходит радистка Шура Сматохина. Послышался ее приятный звонкий голос:
— 08–58! Я Педагог, давайте вашу радиограмму для Грозы, у меня с ней связь отличная.
Беспрерывно гудели умформеры. Передатчик неустанно излучал в эфир свою невидимую энергию… Через несколько минут я передал все радиограммы и принял от Грозы через Педагога две шифровки.
Гвардии старшина Ш. Гоглидзе. Танк на высотах
Когда мы воевали в Белоруссии и в Польше, наши танки пробирались сквозь дремучие леса, проползали по топким болотам. Говорили, что этими болотами может пройти только человек. Но где проходил советский солдат, там наши танкисты проводили и советскую «тридцатьчетверку».
  
В боях за Берлин нашим танкам пришлось подниматься на Зееловские высоты, местами очень крутые. Этот барьер на подступах к немецкой столице противник отлично использовал для обороны. На гребне высот немцы сосредоточили большое количество артиллерии, врыли здесь в землю самоходки, танки. Все скаты возвышенности были изрыты траншеями, укреплены дзотами. Подступы к высотам на многих участках прикрывались проволочными заграждениями и минными полями.