Гадина (СИ)

А пока они все это строили, я (уже через Облкультторг) прикупила еще немного музыкальных инструментов, а затем снова провела «воспитательную работу» среди пятого «Б». Ребятишки, после того как сходили ко мне в гости, поведение свое сильно изменили: мало, что все «обычные» уроки они теперь всегда на отлично выучивали, так еще и физкультура у них стала чуть ли не главным предметом. Ну, это если музыку не считать — а с ними я теперь музыкой уже всерьез занялась. Потому что рассказал им о своей затее — и получила от них «полный одобрямс». А затея была простой:
  
— Я думаю, а, стало быть, так оно и есть на самом деле, начало постройки дворца для детей, желающих приобщиться к музыке, должно начаться с выдающегося концерта. Но снова собирать по всей школе желающих мне в этом деле помочь — дело скучное и неблагодарное, потому я считаю, что лучше моего пятого «Б» мне в этом деле никто не поможет, да и никто больше и не нужен будет, если вы все правильно сделаете.
— Что мы должны будем сделать?
— Да, собственно, немного: вы просто исполните несколько песен, дав таким образом начало народным гуляниям — а потом народ уже и сам все сделает. Но — прошу на это отдельное внимание обратить — сделает все именно народ, а вся слава вам достанется.
— Это как «вся слава нам», если там народ будет все делать?
— Это очень просто: поглядите по телевизору любой концерт, или просто пластинку любого оркестра возьмите: там объявлен из всего оркестра только дирижер. И в музыкальном ансамбле называют одного руководителя, а тут вы — все вы — будете по факту именно дирижировать всем этим народом…
— Но мы же не умеем! Мы же вообще безо всякого дирижера всегда играли!
— Прекрасно умеете, ведь дирижировать — это вовсе не руками размахивать, дирижировать — то есть руководить исполнителями — можно и иначе. Вспомните, как вы исполняли «Пой, друг»: три девочки просто стучали в барабаны, а восемьсот человек в зале хором пели, и пели именно то, что вы им указали, и пели так, как вы показали. Это как раз и будет примерно то, что я от вас жду.
— А зачем тогда все мы? Нужно-то только трое в барабаны стучать… ну и, пожалуй, пара человек на бас-гитаре…
— Поясняю: у меня для этого концерта уже запасено ударных установок двадцать штук, так что в барабаны у нас будут стучать почти все девочки. А мальчики будут на гитарах играть.
— А зачем так много-то?
— А затем: во дворце было всего восемьсот человек, а на концерт на площади соберется уж никак не меньше пяти тысяч народу, а, возможно, и больше десяти тысяч. И до каждого вам придется достучаться!
— Ну, достучаться мы точно сумеем, на двадцати-то барабанах!
— Вот и отлично, а теперь бегом с спортзал, репетировать будем.
— А какие инструменты брать?
— Никакие, будем пока выносливость и ловкость тренировать…
Вот хотела я всю неделю посвятить подготовке в очередному, причем совершенно внеплановому концерту — так фиг! Ладно, с бабулей Фиделией мы встретились, взаимно порадовались, она мне рассказала, как хорошо ее оркестр советская публика встречает. Честно говоря, оркестр у нее был все же не выдающийся, но вот музыка аргентинская народу действительно очень понравилась. По той же причине, что и «моя»: она была «совершенно новая». Ну и «заграничная», это тоже со счетов сбрасывать не следовало. А после обычных чисто «семейных» разговоров бабуля переключилась уже на разговоры «деловые», и вот они у меня почти неделю и заняли. То есть я после школы мчалась в Москву, с ней очередные вопросы проговаривала — а затем мы уже вместе с ней катались в разные места и объясняли разным советским товарищам «в чем они так неправы».
А «неправых» набралось… да почти все чиновники «от культуры» ими были. И я сильно порадовалась тому, что сразу после моего первого концерта Андрей Андреевич прислал мне сразу двух «юридических консультантов». То есть дядька-то точно мидовским был, а вот женщина почти наверняка под своим строгим жакетом носила мундир с очень немаленькими погонами. И я узнала, что мне просто повезло с тем, что я на «Мелодию» отправляла записи, которые сама делала: все, что записывалось в студиях «Мелодии», сразу же и навсегда становилось собственностью государства, а вот что я сама для себя записала, оставалось собственностью уже моей. И вот их уже бабуля на мое имя в разных заграницах регистрировала, так что Минкульт ими торговать уже не мог. Точнее, не мог без моего на то высочайшего дозволения — но я давно уже дурой не была и дозволения не давала: Минкульт буржуям «для прославления советского строя» лицензии почти бесплатно передавал и автору с такой деятельности ни копейки не доставалось, а бабуля… Она и слово-то такое — «копейка» — узнала, когда в СССР прилетела, а вот в прочих денежных знаках она ориентировалась крайне неплохо, и «грабить внучку, ставшую гордостью всей семьи» она никому бы не позволила. И уже не позволяла: за вышедшую во Франции пластинку-миньон с «L’amour Est Bleu» содрала с издателя по десять франков с диска и еще пятнадцать процентов с продаж они должны были отдать. Так что с нами везде ездила эта женщина (мне она представилась как «тоже Елена Александровна») и объясняла товарищам что-то насчет чужого каравая.
Она и во Всесоюзное управление по охране авторских прав со всеми моими нотами ездила, причем даже не удивляясь тому, сколько я успеваю нотной бумаги исписать… за день. Зато с регистрацией моих прав все было просто замечательно — а для чего все это нужно было конторе, я уже тоже знала и даже возражать против их затей не собиралась. Потому что их затеи было долгоиграющими, они могли сработать когда мне уже двадцать один стукнет, а до того мне еще дожить требовалось. То есть доживу, конечно, но не очень скоро — да и к тому времени смогу им и кое-что более интересное показать. Очень интересное: я же, наконец, свой «инструмент» вроде как окончательно освоила и даже отладила. И, кстати, как раз на предстоящем концерте кое-что уже и продемонстрировать товарищам собралась. Правда, поймут ли они, что именно я показываю? Хотя… дураков в конторе все же не держат, там только иногда предатели встречаются, но на таких мне и вовсе плевать. Пока плевать…
По счастью, все «присутственные места», в том числе и в Минкульте, закрывались не позднее шести, так что я даже успевала домой вернуться, чего-то в желудок закинуть и со своими пятиклассниками немного в школе позаниматься.
Бабуля очень довольная улетела обратно к себе в Байрес, захватив с полсотни моих записей, и у меня целых четыре дня осталось на тренировки с детишками. Правда, репетиция за все время была только одна, и на ней двадцать девчонок там самозабвенно лупили по барабанам, что кто-то из жителей соседних домов в школу милицию вызвал. Но парни просто посидели в зале, послушали, повосхищались — я их туда пустила, взяв предварительно с них клятву, что «они никому и ни за что», после завершения репетиции они меня домой на своей машине отвезли — и более никаких неприятностей не было. До самого воскресенья не было, но и то, что в воскресенье произошло, к неприятностям отнести точно было невозможно.
То есть невозможно, если не считать неприятностью то, что мне пришлось в субботу почти до трех ночи на «декорации» трудиться, да и с самого раннего утра — на самом деле с очень раннего, с шести часов — доделывать то, что вчера не успела. А потом — уже где-то с двенадцати — я снова ругалась с телевизионщиками, которые принялись свою аппаратуру расставлять на площади перед дворцом. Но это была уже «привычная ругань», без какого бы то ни было негатива: положено же им с Гадиной ругаться, пришлось обязанность святую исполнить.
  
То есть на самом деле повод для ругани все же нашелся: они уже «по привычке» захотели вместо микрофонов с камер (их они сразу три притащили) подключиться к моему пульту, а я им в меру своего таланта объясняла, что «так не получится», поскольку тогда зрители «не почувствуют настроения публики». Вероятно, несколько эмоционально объясняла: когда я в сердцах перешла в одном месте на испанский, стоящая неподалеку Светлана Жильцова аж покраснела. Но — мастерство не пропьешь, она сделал вид, что и не слышала ничего.