Опричник (СИ)

Нынешние тюфяки и осадные пищали представляли собой сборную солянку из самых разных калибров. Вот какой форма у литейщиков получилась, такой и будет калибр пушки. Я же хотел попытаться внедрить стандартизацию, чтобы пушкарям больше не приходилось заморачиваться с подбором снарядов.
На Пушечном дворе кипела работа, как, впрочем, и всегда. Воюющей стране требовались пушки и пищали, много пушек, и мастера пахали, как проклятые. Моё появление, однако, не осталось незамеченным.
Ко мне сразу же навстречу пошёл юноша в потёртом и опалённом полушубке, в котором я узнал Богдана. Он успел за это время отрастить тонкие усики и небольшую светлую бородку, вот я его сразу и не узнал.
— Богатым будешь, Богдан! Не признал тебя! — весело крикнул я, слезая с лошади.
— Дай то Бог! — ухмыльнулся литейщик. — Здрав будь, Никита Степанович!
— И тебе здравия, — сказал я. — Чем порадуешь?
Литейщик улыбнулся, словно объевшийся сметаны кот.
— Пушку твою отлили, инрогом нарекли, — сказал он. — Добрая вышла пушка.
— А ну, веди, показывай, — нетерпеливо потребовал я.
Мы широким шагом пошли по Пушечному двору, дядька грузно семенил следом.
— Славное вы имя выбрали… — сказал я. — Инрог, говоришь?
— Он самый, — кивнул Богдан. — Зверь такой.
— Знаю, — сказал я.
Единорог. Пусть не с шуваловского герба, но всё-таки единорог, и это имя подходило новой пушке, как влитое.
Мы прошли через весь двор, и подмастерье именитого Кашпира Ганусова привёл меня к единорогу, смотревшемуся среди остальных пушек несколько необычно. Ствол короче, чем у остальных, лафет другой, зарядный ящик, банник, все принадлежности. Мастера исполнили всё в точности, как я и просил, и я не удержался, погладил холодный бронзовый ствол, изукрашенный вензелями и завитушками.
— И впрямь, добрая пушка, — сказал я.
Словно пришелец из другой эпохи, лихой гусар в ментике и кивере рядом с облачёнными в кольчуги и шеломы воинами.
— Стреляли уже? — спросил я.
— А как же! — воскликнул Богдан. — Проверили. Ловчее заряжается, удобнее. Да и палить тоже.
— Побольше надо таких сделать. Точь-в-точь таких же, чтобы калибр у всех един, — сказал я.
— Делаем уже, — кивнул Богдан. — Одну к отливке готовим, другой форму лепим. Мастер даже пушку эту оценил. А это дорогого стоит.
— Вот и славно, — улыбнулся я.
Будет о чём завтра рассказать царю. Если он, конечно, ещё не в курсе.
Ещё одна капелька прогресса в море невежества и отсталости, если так можно выразиться. Не то чтоб я считал местных отсталыми, часто даже наоборот, они были умнее и сообразительнее меня, но я всё же придал местной науке пинка в нужном направлении.
Я вдруг задумался о том, куда ещё можно толкнуть прогресс. И военный, и мирный, как говорится, мирный атом в каждый дом. Паровой двигатель? Сомнительно, даже если я построю опытный образец, практическую пользу он приносить начнёт очень нескоро. Нарезное оружие Андрей Рыбин уже мастерил и так. Спирт, вернее, самогон… Разве что для использования в качестве антисептика, мне не хотелось спаивать русский народ. Гигиену я и так внедрял потихоньку, вот только она никак не приживалась.
Мой взгляд зацепился за печную трубу, из которой столбом поднимался сероватый дым. Эврика, ёлки-моталки! Можно попытаться изобрести воздушный шар или аэростат, для наблюдения за передвижением противника. Его в нынешних условиях даже сбить никто не сможет.
— О чём задумался, Никита Степаныч? — спросил меня Богдан, отрывая от размышлений.
— О новых свершениях, — ухмыльнулся я.
Как будет время — надо будет попробовать измыслить в слободе воздушный шар. Или хотя бы китайский фонарик, как его миниатюрную копию.
— Когда новые инроги готовы будут? — спросил я.
— До Масленицы управиться должны, — сказал литейщик. — Только то уже не инроги, другим именем наречём.
— А вот это лишнее, — сказал я. — Они же как близнецы-братья быть должны, значит, тоже инрогами величать надо.
— Как же их различать-то тогда? — улыбнулся подмастерье.
— По нумерам, первый инрог, второй, — вполне серьёзно предложил я.
  
— Ну, не знаю, — хмыкнул Богдан. — Не по старине это.
— А в старину вообще не знали, как пушки лить, дубинами друг дружку лупили, и что теперь? — усмехнулся я. — Новое по-новому делать надобно. За старину держаться, уважать, а к новому всё же открыто быть.
— Ага… Мастеру это скажи, так он палкой вдоль хребта попотчует, — засмеялся литейщик.
— Сам скажешь, — хохотнул я. — Ладно, понял тебя. На Масленицу, значит, из пушек палить станем. Инрог этот, значит, пусть здесь пока остаётся. Государю покажем, но потом.
— Понял, — сказал Богдан.
— Всё, не буду больше от работы отвлекать, у вас тут, гляжу, дел невпроворот, — сказал я, пожимая мозолистую лапищу литейщика.
Ну хотя бы с этим разобрались. Единороги вместо нынешних тюфяков должны здорово навести шороху. По-хорошему, к ним надо бы измыслить прицельные приспособления, но я, увы, не артиллерист.
От Пушечного двора мы с дядькой отправились к Андрею Рыбину, знакомой уже дорогой, и у него тоже вовсю кипела работа, металлическим лязгом оповещая об этом всю округу.
Мальчишки-подмастерья увидели меня издалека, сразу же кликнули мастера. Андрей Иванович вышел из кузницы в одной рубахе и фартуке, несмотря на мороз, от него валил пар, словно от разогретой печки.
— Никита Степаныч! А я уж и не чаял увидать тебя! — воскликнул он.
— И тебе не хворать, Андрей Иваныч, — произнёс я.
Выбрался из седла, пожал руку мастеру. Он за время моего отсутствия развернулся во всю ширь, даже поставил на пустовавшем пятачке новую мастерскую, где по обилию стружек и опилок вокруг неё, очевидно, делались ложа для пищалей. Он целиком и полностью сосредоточился на них.
— А я слышал, убили тебя в Можайске, — признался оружейник. — Наврали, слава Богу.
— Ранили, — сказал я. — Ерунда, мясо заросло уже.
— Ну и слава те, Христе, — выдохнул он. — Как говорится, гость в дом — радость в дом, проходите, негоже посередь двора-то стоять…
Мы с дядькой пошли за ним в дом, мастер походя отдал какие-то указания своим работникам. Его супруга торопливо выставила на стол угощение, налила горячего сбитня всем троим.
— Ты, верно, на войну ездил? — спросил меня мастер. — Как в бою-то пищали?
— Ездил, да повоевать не удалось, — сказал я. — Ничего пока сказать не могу.
— Ну, найдётся ещё на твою долю ворог, — сказал Андрей Иванович. — А я, пока ты ездил, пищаль винтовальную сготовил всё-таки. Долго делать её, да и дорого, но пять штук смастерил всё же. И малых обрезов, как ты говорил, тоже сделал десяток.
— Я в тебе и не сомневался, Андрей Иванович, — улыбнулся я. — Проверяли винтовку-то? Пристреливали?
— Пороха сыпанули малость, пальнули, чтоб ствол проверить, да и всё, стрелять не стреляли, — признался мастер. — Пульки зато сделали, как ты говорил. С выемкой. И впрямь лучше.
— Вот и здорово, — улыбнулся я.
Мастер вдруг поднялся из-за стола, отошёл в другую комнату, быстро вернулся. Положил на стол увесистый мешочек, туго набитый деньгами. Звякнуло.
— Это что? — спросил я.
— Как что? Доля твоя, за пищали, — сказал он. — Заказов море, не успеваю толком, все на пищали новые, токмо их теперь и делаем.
Отказываться от денег я не стал, взял, сунул за пазуху. Мелочь, а приятно. Он, похоже, в этот мешочек с каждой сделки откладывал.
— Благодарствую, Андрей Иваныч, — кивнул я. — Только ты мне лучше пистоли покажи.
— Чего показать? — не понял он.
— Обрезы, — сказал я.
Я бы не отказался от рейтарского пистоля или двух. Всё пригодится.
— Это запросто, это сейчас! — улыбнулся мастер.
Он метнулся куда-то на улицу, видимо, в мастерскую, я же неторопливо пил сбитень, растворяющийся горячей пряностью на языке. И ничуть не хуже чая, который из Китая на Русь ещё не доехал. Хотя лично я не отказался бы от чашечки, ради такого можно и посольство в Монголию и Китай отправить. Скупать самый дешёвый у китайцев, подсадить англичан на чай и жировать на монопольной торговле через порты Русского Севера… Мечты, мечты. Европейцы с ним, кажется, вообще пока не знакомы.