Дыши мной (ЛП)

— Ты в порядке? — Мягко спрашивает она, протягивая ко мне руку. Я вздрагиваю, когда она касается моей руки. Как так получается, что при одном взгляде на почерк Валентины мысль о прикосновении любой другой женщины вызывает отвращение? Она не должна все еще иметь надо мной такую власть спустя десять лет после того, как я в последний раз видел ее лицо.
— Я думаю, мне нужно побыть одному, — говорю я ей, пытаясь быть нежным в своем тоне, но вместо этого получаюсь резким. Ее глаза мгновенно расширяются от боли.
— Я просто подумала, что ты, возможно, захочешь потусоваться, — мягко говорит она мне. Она пытается скрыть боль в глазах, но у нее это с треском проваливается. Я с самого начала сказал ей, что это никуда не приведет, и она сказала, что предпочла бы иметь со мной что-то, чем вообще ничего.
Думаю, теперь она собирается испытать, что на самом деле означает “никуда не приведет”.
— Да, извини. Кое-что случилось. — Говорю я ей неубедительно. Моя кожа зудит, как будто прямо под кожей горит огонь. Если я не открою это письмо в следующую минуту, я могу вспылить.
По крайней мере, так это выглядит.
— Прошла неделя. Я что-то сделала? — Продолжает она.
Черт. Вот почему перепихиваться со своим помощником, изначально плохая идея, дамы и господа.
— Увидимся позже, хорошо? — Говорю я ей, выходя из комнаты. Надеюсь, мой уход даст ей подсказку.
Я добираюсь до своей спальни, лишь смутно осознавая, что дверь захлопывается несколько секунд спустя. Вероятно, мне придется найти нового помощника, но в данный момент это лишь отдаленная мысль, поскольку мой взгляд продолжает пожирать ее элегантный сценарий. Внезапно я снова понимаю, что я все еще в халате. Мне кажется неправильным открывать письмо от Валентины в моем гребаном халате, но я не совсем уверен, почему.
Может быть, это потому, что мне было бы неловко, если бы она увидела, кем я стал.
Моя голова склоняется над письмом, и из моей груди вырывается хриплое рыдание. Черт возьми, мне нужно наладить свою жизнь. Сделав глубокий вдох, я осторожно вскрываю письмо. Когда я читаю, мои глаза расширяются, а сердце начинает учащенно биться.
У меня странное чувство в груди. Это почти похоже на надежду. То, чего у меня не было очень долгое время. Есть миллион причин, по которым я должен забыть это письмо. Миллион причин, по которым я должен разорвать его и забыть, что Валентина когда-либо существовала.
Но я не могу этого сделать.
Я внезапно чувствую, как меня переполняет энергия. Каким-то образом вселенная решила, что у меня будет шанс встретиться с единственной девушкой, которую я никогда не смогу забыть.
На этот раз, Вэл, ты будешь моей.
КАРТЕР
Это место гребаный ад. И я не преувеличиваю, когда говорю это. Три недели подряд было более ста десяти градусов, а в воздухе столько грязи и песка, что я уже не уверен, какого цвета моя кожа на самом деле. Я никогда не могу принять душ настолько, чтобы привести себя полностью в порядок.
Сержант Теннисон глубоко затягивается сигаретой, пристально вглядываясь в горизонт в поисках чего-нибудь неладного. 46-й пехотный полк потерял шесть человек при взрыве на прошлой неделе, и все на взводе, включая меня, военного-фотографа, присланного запечатлеть реалии войны для Таймс.
За последние пять лет я сделал карьеру, путешествуя по худшим местам на Земле, но это, возможно, лучший вариант. Когда я вернусь домой через неделю, мне нужно просмотреть задания с военачальниками, расположенными в джунглях, потому что я решил, что чертовски ненавижу пустыню. Более подходящим описанием может быть “Полное отвращение”.
Я плююсь, пытаясь смыть грязь со своих гребаных зубов, но это не работает.
— К грязи привыкаешь, — мягко комментирует сержант, его взгляд по-прежнему прикован к пейзажу перед нами, как будто он ожидает, что вражеский танк в любой момент ворвется в главные ворота нашего лагеря.
 
— Это то, что вы все продолжаете говорить, — отвечаю я, отказываясь от вытирания грязи изо рта и принимаясь за чистку объектива на моей камере. Содержать оборудование камеры в чистоте в этой дерьмовой дыре, настоящее испытание, вот что я могу вам сказать.
Еще одна причина, по которой задание в джунглях звучит заманчиво, даже если это означает угрозу отравленных дротиков. Конечно, это было бы хорошим перерывом от пуль.
— Шесть недель, — тихо говорит он.
Я отрываюсь от своей задачи.
— Шесть недель? Я думал, у тебя еще есть пять месяцев здесь?
— У нас есть. Я просто подумал, что прошло шесть недель с тех пор, как я получал известия от моей девушки. Я продолжаю надеяться, что почта уже пришла. Но раньше я получал от нее письма каждые две недели, как по часам, — говорит он мне. Именно тогда я чувствую желание сфотографировать его. На его лице отражается боль.
Такие лица, ради запечатления которых я живу.
— Почта, наверное, уже отстает, — говорю я ему, потому что мне кажется, что так нужно сказать, а не потому, что я верю, что это правда.
— Нет, — тихо отвечает он. — Я уверен, что это все.
Он прочищает горло, потому что солдатам не положено плакать, и эмоции в его голосе слишком близки к слезам.
— У тебя дома есть девушка? Я уверен, что дамы выстраиваются в очередь к крутому фотографу.
Я со смехом качаю головой, хотя он не смотрит на меня, чтобы увидеть движение.
— Не-а. Я больше из тех, кто трахает их и оставляет, — говорю я ему. Пара сверкающих золотых глаз на мгновение заполняет мою голову, но я прогоняю этот образ так быстро, как только могу. Ему не нужно знать о девушке, которая сделала меня таким, какой я есть.
— Ты когда-нибудь мечтал остепениться? — В его вопросе есть нотка тоски, и снова у меня руки болят от желания запечатлеть его своим объективом.
Но даже я знаю грань, за которой мысли человека не должны быть раскрыты всему миру, и этот момент настал.
— Не-а, — говорю я ему, убирая волосы с лица. Черт возьми, здесь жарко. — Кроме того, я многого прошу, ожидая, что женщина будет мириться с моим образом жизни.
Он хмыкает, и я морщусь. Это как-то отстойно, говорить такое мужчине, который беспокоится, что его женщина с кем-то другим.
— Я отправился в этот тур ради нее, — тихо говорит он. — Предполагалось, что это поможет нам заработать немного денег, чтобы мы могли пожениться. Семь месяцев не кажутся такими уж долгими, когда ты говоришь о вечности.
Из моего рта вырывается резкое фырканье.
— Женщины непостоянны, чувак, — говорю я ему с горечью.
Он, наконец, отрывает взгляд от бесконечной пустыни и смотрит в мою сторону.
— Ты уверен, что твоя неспособность к постоянным отношениям не имеет отношение к какой-либо девушке? — Спрашивает он, прежде чем возобновить наблюдение.
Золотые глаза, которые наверняка заставляют богов плакать, вспыхивают в моем сознании. У меня дома в ящике стола в моей квартире хранится миллион фотографий этих глаз. Раньше они были моей навязчивой идеей. Моим всем. Теперь я вижу, насколько близко я могу подойти к тому, чтобы взорваться, не умирая на самом деле.
Вероятно, мне бы не помешал психиатр.
Я не говорил о ней годами не после того, как ее исчезновение также означало потерю двух единственных парней, которым я когда-либо доверял в мире. Но здесь легче говорить о прошлом.
— Была одна девушка. Я бы сделал для нее все. Мы были влюблены друг в друга с детства. Она выглядела как ангел… или, может быть, ангел падшей разновидности. Даже будучи подростком, я знал, что такой, как она, больше нет.
— Что с ней случилось?
Горький смех снова вырывается у меня.
— Предположительно, она была влюблена в меня… вместе с двумя моими лучшими друзьями. — Я вздыхаю, от воспоминаний у меня болит в груди при одной мысли об этом. — Это был первый раз, когда я когда-либо был влюблен, и, вероятно, это будет единственный раз, когда я буду влюблен.