Регрессор в СССР. Цикл (СИ)

Телефон на пару секунд затих, но потом с «удвоенной» силой вновь начал трезвонить. Выключил будильник, нажав на рычажок, и, так и не найдя пару уже надетому, в одном тапке пошлёпал в коридор. Настроение было отвратительное, а состояние полусонное. Я абсолютно не выспался. А всё это потому, что вчерашний безумный день выпил из меня все соки. Приехал домой я под вечер, уставший и злой. Где же я был всё это время, если от «братка» парторга вышел в 12:20. Да где я только не был. И виной всему опять этот долбаный Евсеев.
  
«Вот, товарищи, это он — Александр Васин», — произнёс Евсеев, как только я вышел из парткома.
И перед моим носом тут же появилась красная книжечка с написанными на ней золотыми буквами тремя словами: Комитет государственной безопасности.
«Здравствуйте. Васин? Пройдёмте», — был весь их разговор, и я, в окружении трёх сотрудников и секретаря, прошёл.
Зашли в пустой кабинет, Евсеева отпустили, а меня принялись потрошить, ну в переносном смысле, конечно.
И где я был последние дни: «Ах вы заграницей значит были?» И где именно был: «Так ещё и в кап. стране?» И кто был со мной: «Назовите всех кураторов, что вас сопровождали в той поездке, пожалуйста. <…> Что? Они тоже все по больницам?» И с кем из иностранцев я там разговаривал: «Иностранная гражданка Марта Вебер Вам передавала какие-нибудь отравляющие или психотропные вещества? Может быть мышьяк или ещё какой-нибудь яд?» В общем тихий ужас и ужас без конца.
С другой стороны, ну а что я хотел — ЧП масштаба страны. Почти все замы, так или иначе, в течении короткого времени выведены из строя. Очевидно, что мировой империализм предпринял не спровоцированную атаку на нашу культуру и проводником западных наймитов является продавший душу всем подряд за пять медяков и двадцать девять серебряников «ВАС» — в смысле Васин А.С.
«Песец. Приехали. Станция конечная, все на выход! И постройтесь, пожалуйста, вон у той кирпичной стенки перед вырытым рвом…»
В общем опрашивали, допрашивали, записывали и подписывали. Я особо не ерепенился, понимая, что дело приняло несколько необычный оборот. Но документы читал внимательно и каждую запятую тщательно проверял, ибо помнил выражение, где запятая играла ключевую роль: «казнить нельзя помиловать». Также решительно пресекал любые фамильярности, в том числе и тыканье в мой адрес. «А чего? Коль вы меня во всех тяжких обвиняете, так значит я взрослый. А раз взрослый, то нех** тут мне тыкать!» Сотрудники, конечно, взбрыкивали, говоря, что на моём месте они бы вообще молчали, ибо дела мои плохи. Но я их доводы не принимал и уведомлял, что если ещё раз тыкнут, то без адвоката я говорить вообще не буду. В общем, перешли на «Вы». Но, по сути, сути это не поменяло. Приехали ещё какие-то следователи, прокуроры, пара каких-то генералов и кутерьма закрутилась по второму или десятому кругу — вновь вопросы, вновь допросы.
Ну а потом меня попросили сдать анализы: кровь, и, гм… в общем и так далее. Сделал всё что мог, встав на путь исправления, дабы своей кровью и плотью искупить. А заодно и облегчить задачу служивым. Так же у меня взяли частички кожи на пальцах, пару волосков, несколько кусочков ногтей и под ними даже поковырялись. Из всего этого я сделал вывод о, судя по всему, зарождающемся генетическом анализе. Хотя вполне возможно, что в этом времени такой или подобный анализ уже существует и применяется в судмедэкспертизе.
После всех этих действий в купе с допросами я был уверен, что меня арестуют. Ан нет, дал одну подписку о неразглашении, одну о невыезде за пределы города, подписал двадцать семь автографов на память и был отпущен на все четыре стороны. Можно было бы подумать: «Легко отделался». Однако я был уверен, что ещё ничего не законченно и меня в любой момент могут дёрнуть по этому странному, загадочному и можно даже сказать — мистическому, делу особой важности.
Приехал домой поздно, быстро поел, помылся и лёг спать, даже не став разбирать коробку с привезённой видеокамерой, которую мне подарил в ФРГ папа «Мальвины». Не сам, конечно, ибо я с ним был в контрах. А прислал какого-то хмыря из администрации. Наши сразу ушки навострили и взяли с меня объяснительную, в которой я объяснил для чего мне нужен данный девайс — для съёмок. Не поверили… Но всё же пошли на уступки и камеру не экспроприировали, а лишь изъяли до выяснений всех обстоятельств. Пообещав, что отдадут, когда вернёмся в Союз. Разумеется, сразу по прилёту камеру фирмы «Sony» из багажа изъяли для осмотра. Наверняка, тщательно покопались и, вероятно, ничего предосудительного «внутре» не найдя, теперь решили-таки отдать и завезли домой.
«Что ж, камера — это хорошо. Нужно будет с ней сегодня вечером поразобраться. Что там и к чему. Ведь её отличия, от миниатюрных собратьев будущего, велики. Это массивный аппарат около метра в длину под большую VHS кассету и который весит более пяти килограммов. Сколько она стоит, я не знал, но точно не мало. В той жизни у меня такой дорогущей штуки, разумеется, не было. А посему, предстояло повозится, дабы укротить заморского хищника.
«Ничего. Разберёмся. И не в таком разбирались, — с ленцой подумал я, зевнув. — Н-да… Ну да фиг с ней — с камерой, тут вот другие проблемы буквально грызут. Если так дальше дело пойдёт, то меня к руководящему составу подпускать не будут. Слабоватые замы оказались в Минкульт. А я теперь мучайся. Нету в жизни справедливости!»
Ударился об косяк не обутой ногой, чертыхнулся, посетовал на судьбу злодейку, сморщившись от боли, и, подойдя к «шуршунчику», снял трубку.
— Алло!
— Алло, Саша, это ты?
— Алло, Саша это я.
— Это Антон. Привет.
— Йоу, — буркнул я, не разделяя утренней радости собеседника и присел на табуретку, стоящую рядом.
— Как хорошо, что я тебя застал.
— Антон, ты на часы смотрел? Где я, по-твоему, могу быть в это время?
— Ну мало ли. Вдруг у тебя дела. Ты у нас мужчина занятой, — хохотнул лидер «импульса» и, чувствуя, что я не расположен к утренним шуткам-прибауткам, перешёл к делу: — Я, собственно, вот чего тебе звоню: ты на репу едешь?
— На репу? — удивился я. — Гм, нет наверно… Не собирался. Гм, а вы прямо с утра что ль собрались?
— Да. Времени совсем мало остаётся. Ведь вечером банкет в Минкульте.
— А вы там играть будете? Зачем?
— Нет. Там будет просто застолье в честь нашего выступления. Наверное, решили устроить нам праздник.
— Там всегда праздник: либо банкет, либо фуршет, либо скорая. Кстати, если вы выступать не будете, то зачем такая срочность с репетицией? Отдыхали бы.
— Некогда отдыхать. Репетировать надо. Мы же на «Песне 1977» будем выступать! Ты что забыл?
— А-а, — озадаченно кивнул себе Саша. — Точно. Совсем из головы вылетело, — и взял с тумбочки тетрадь, в которой мама делала записи для меня, указывая кто, когда и по какому поводу звонил.
— Да ты что?! Это же событие! На весь Союз нас покажут! Там ведь впервые в СССР прямая трансляция конкурса будет!
— Рад за вас, — хмыкнул я, дочитав до конца лист, на котором было написано: «Сашенька! Срочно позвони в Госконцерт! Тебе выступать на песне года! Надеюсь, ты там сможешь достать билет для своей любимой мамочки и двух её подруг — тёте Свете и тёте Лиде. Не волнуйся. Ты их знаешь. Они никому ничего о тебе не расскажут».
«Н-да… беда. Знаю я этих подруг по работе. Сто пудов расскажут. Да ещё и хвастаться будут, что у них в подругах мама известного Васи. Действительно, беда. По ходу дела, пора нам с мамой менять место жительства, ибо толпы фанатов за окном житья точно никакого не дадут… кстати, а почему она про Армена не написала? Почему для него билет не попросила? Уже поссорились что ль? Гм…»
  
— А ты? — напомнил о себе собеседник, задав не понятный вопрос.
— Что я?
— Ну ты сказал, что рад за нас. А ты разве петь не будешь? Нам сказали, что ты тоже в программе заявлен. Разве тебе не сообщили?
— Сообщили уже, — поморщился я, посмотрев на пустой гранёный стакан, что стоял на полке. — Наверное петь всё же придётся.