Развод. Сегодня я танцую! (СИ)

Не зря же спортом занимается.
Я медленно пячусь назад.
Жена смахивает слезинки с ресниц.
— Уходи, Якоб… И да, Ратин… я уже подала на развод и раздел имущества. Если ты хотя бы копейку закрысишь, тебе не поздоровится.
  
Глава 14
 
Якоб стоит посреди гостиной, рядом — горы пакетов с подарками.
— Ты, наверное, не поняла, Женя! Я тебе и детям подарки принес.
  
— Бойтесь данайцев, дары приносящих, Якоб.
— Ты о чем? — злится. — Я извиняться пришел!
— А что так? Понял, что профурсетка тебя обманула? Решил быстро переметнуться? Не выйдет. Пошел вон, Якоб, мерзкий ты крысюк.
Он не верит, что это происходит с ним. С ним — успешным, умным, всемогущим Якобом Ратиным.
Он делает неуверенный шаг вперед, его рука дергается, будто он хочет что-то схватить, но не знает что.
— Якоб. Уходи. Прошу я. По-хорошему.
— Выйдем поговорим! — его голос срывается, в нем слышны паника и попытка взять под контроль ситуацию, вернуть все в привычные рамки. — Нормально, без истерик!
— О чем? О том, как бы закрысить доходы и имущество, чтобы алименты не платить? Или о том, у кого лучше эту услугу заказать? У бухгалтера или в сторонней конторе?
Он замирает, понимая, что я знаю. Знаю все.
И тут его лицо искажается. Недоверие сменяется яростью. Он оскаливается, как загнанный зверь.
— Это ты... это ты все подстроила! — шипит он, тыча в мою сторону пальцем. — Да? Выставила меня в дурном свете! Снимала! Подставила!
— Нет, — качаю головой я, и в голосе моем звучит ледяное спокойствие, которого я сама от себя не ожидала. — Снимал кто-то другой. Для сенсации. Неужели ты не знал об этой стороне жизни блогеров и звезд? Их всегда кто-то снимает! А если удастся снять скандал, еще и в сеть сразу же заливают! Ради хайпа. Хотел роман со звездой, пожинай его плоды… Ты, кстати, тоже звезда теперь, милый. В тандеме со своей королевой.
— Завистники! — кричит он, обезумевшими глазами оглядывая комнату, будто ищет скрытые камеры. — Недоброжелатели! Чтоб им пусто было!
Он вдруг замолкает, проводит рукой по лицу. На нем появляется уставшего человека, идущего на уступки.
— Значит так... — начинает он, выдыхая, будто предлагая гениальный план. — Поживем неделю-две отдельно. Может быть, месяц или два. Пусть эти дурацкие слухи улягутся. Ты в это время побеседуешь с детьми, успокоишь их... А потом... потом все вернется на круги своя. Снова заживем, как ни в чем не бывало. Даже лучше. Ага, крепче! Потому что испытания сближают!
Раскомандовался.
— У всех пар бывают кризисы. Все мужики гуляют, ничего страшного… Пары разбегаются и снова сходятся. Мы выйдем с честью из этого испытания.
И говорит так уверенно, снисходительно, словно одолжение мне делает.
— Это не испытание, Якоб. Это предательство. Гнусное, сволочное!
— А какой у тебя выход? Ты, что, РСП-шкой хочешь остаться? В свои-то годы?!
Я встаю, уперев руки в бока.
— А какие мои годы, Якоб? Мне даже сорока нет! Моя тетка в пятьдесят замуж вышла, в пятьдесят один родила. У нас порода — гончих! Так что пошел ты… Или я тебя поганой метлой выгоню, богом клянусь! Крыса, вот ты кто! Вот и шуруй к своей крысильде-Матильде! Совет вам да любовь, звезды всея Интернета!
  
Глава 15
 
«Давай разведемся?» — простые слова.
Чистая бюрократия, ничего особенного.
В статистике разводов наш случай — просто плюс один к общей цифре распавшихся семей.
На деле — это ядерный взрыв, после которого ты месяцами собираешь осколки своей прежней жизни, давясь слезами и собирая себя по кускам.
И самое страшное — видеть, как эти осколки ранят твоих детей.
Воешь в подушку, пока никто не видит и не слышит.
Потом собираешься и улыбаешься, как ни в чем не бывало, потому что у меня — дети, которым я должна быть опорой.
Не имею права опускать руки и быть слабой.
Тот вечер, когда я, наконец, выгнала Якоба, стал одним из самых сложных в моей жизни.
Дверь за ним закрылась, и в доме повисла оглушительная тишина, которую через секунду разорвали рыдания.
Из комнаты девочек доносились сдавленные всхлипы, переходящие в истеричные вопли.
Это был не просто детский плач.
Это был рев от такой глубокой боли и предательства, что мое собственное сердце разрывалось в клочья.
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене, и плакала вместе с ними — тихо, беззвучно, чувствуя жгучую вину за то, что их отец оказался тем, кто нанес им такую рану.
Потом обнимала их обоих и плакала вместе с ними.
Я не могла защитить их от этого.
Никакие объятия не могли заткнуть ту дыру, что образовалась в их душах.
Сашка не плакал. Он бродил по дому, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его челюсти были сжаты, а взгляд, обычно такой живой и насмешливый, был темным и жестким, как кремень.
— Если он придет, — произнес он хрипло, глядя в стену, — я его убью.
И я ему поверила.
Потому что отец, на которого он равнялся, оказался подлецом.
Трусливым, жадным крысюком.
Позорищем на весь интернет!
Тот вечер казался бесконечным, а ночь — еще длиннее. Я уложила девочек, они заснули, всхлипывая во сне. Сашка заперся у себя. А я осталась одна.
Совершенно одна в нашей огромной кровати. Одна в тишине, которая давила на уши.
Одна со своими мыслями, страхами и чувством полнейшей опустошенности.
И так продолжалось не одну ночь.
Целую неделю я жила в каком-то аду.
Девочки переживали горе так, словно их отец умер. Они плакали, пересматривая старые фотографии на телефоне, а потом с яростью вырезали его изображение с семейных снимков, оставляя дыры на том месте, где был Якоб.
Мы с ними, собрав остатки сил, принялись паковать вещи Якоба.
Не складывать аккуратно, а просто сгребать с полок и вешалок, чтобы сунуть в большие черные мусорные мешки.
Как часть болезненного, но такого необходимого ритуала очищения.
Подруга Лена была рядом, помогала, привозила еду. Родители звонили каждый день, приезжали, приглашали нас в гости.
Но вечерами, когда все уходили и затихало, я снова оставалась наедине с собой и думала, думала, думала…
Перебирала всю нашу жизнь, прощаясь с ней по кусочку.
Ночи без сна.
В одну из таких ночей зазвонил телефон.
На экране горело имя, которое я, честно говоря, очень хотела увидеть, но сама бы ни за что не решилась ему позвонить.
Охотин.
* * *
— Алло, — отвечаю тихо, едва слышно.
Волнуюсь так, что стук сердца оглушает.
— Поздравляю с победой. Видео стало вирусным. Твоего мужа окрестили Крысиным Королем. Как ты? Празднуешь победу?
Как я?
Слово «победа» показалось таким чудовищно неуместным на фоне той пустоты, которая царила во мне.
— Я будто вырвала из своей груди кусок души… и из сердца своих детей. Как думаешь, как я себя чувствую, Марк.
Я впервые называю его по имени.
Пытаюсь взять себя в руки, но не получалось. В трубке повисла тишина, но я чувствовала — он слушает.
Не перебивает, не утешает дежурными фразами. Просто слушает.
— Женя. Выйдешь? Ненадолго.
Простое предложение.
Спасательный круг, брошенный в бушующее море моего одиночества.
Выйти?
Или не стоит?
В конце концов, что я теряю?
* * *
— Я ненадолго, — предупреждаю Марка.
— Другого ответа я и не ждал, — отвечает он и просто распахивает объятия, в которые я падаю, будто с разбегу.
Он крепко меня обнимает, и мы стоим.
Поздной ночью во дворе многоквартиного дома.
Вокруг нас воет уже ноябрьский ветер, погода такая противная и сырая, а мне тепло.
  
Тепло здесь и сейчас, рядом с этим мужчиной.
Даже разжимать объятия не хочется.
Марк осторожно поднимает мое лицо и целует.
Я не сопротивляюсь его поцелую, напротив.