Стигматы (ЛП)

*
Когда Фабриция открыла глаза, в комнате было трое, и улыбался из них лишь один. Над ней склонились мать и отец; лицо Ансельма исказила гримаса ужаса.
— Она жива! — выдохнул он.
— Я же говорила, что с ней все будет в порядке, — сказала мать.
— Она была мертва, Элионора! Это чудо. Господь нас пощадил! Он вернул мне мою девочку.
Фабриция содрогнулась от холода.
— Принеси еще одеяло, — услышала она голос матери. — Она вся промерзла. И долго ты ее держал под дождем, старый козел?
  
Фабриция перекатилась на бок, обхватила себя руками и подтянула колени к груди. Кожа была холодной, как мрамор. Она была нагой. Как это случилось? Она попыталась вспомнить. Но больше ее озадачила женщина, стоявшая в углу. На ней было длинное синее платье с капюшоном, а кожа светилась в мерцающем свете оплывающих свечей. Она знала, что уже видела ее где-то.
— Милая моя. Ты в порядке? Скажи что-нибудь.
— Кто это? — спросила Фабриция.
— Она говорит, — произнес Ансельм. — Слава Богу!
Элионора смахнула с лица слезы. Она взобралась на кровать и прижала дочь к груди. Фабриция ощутила на шее ее теплое дыхание.
— Кто вы? — спросила Фабриция, глядя в пустой угол комнаты.
Ансельм огляделся. Во второй раз за день ему стало очень, очень страшно.
— Фабриция? — спросил он. — С кем ты говоришь?
— Что случилось, папа?
— Разве ты не помнишь? В тебя ударила молния, когда ты переходила площадь перед Сен-Этьеном.
— Не надо было мне ее посылать, — всхлипнула Элионора. — Сама бы отнесла тебе ужин.
— Я не помню, — сказала Фабриция.
— Я думал, мы потеряли тебя!
— Ты избрана, — сказала ей женщина в синем.
— Но почему именно я?
Мать села и потрясла ее.
— Фабриция? С кем ты разговариваешь?
— Здесь никого нет, — сказал Ансельм. Он взял ее лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на себя. — Фабриция? Что такое? Кто здесь, с кем ты говоришь? — Его глаза расширились. — С ней что-то случилось, — сказал он жене. — Она сошла с ума.
Элионора осторожно опустила голову дочери на подушку и укрыла ее до подбородка медвежьими шкурами. Она пригладила ей волосы и поцеловала в лоб.
— Просто отдыхай, — прошептала она. Затем отвесила мужу крепкую затрещину. — Она не сошла с ума! Что ты несешь? Ей просто нужно поспать. Неужели не видишь?
В очаге горел огонь, и Фабриция смотрела, как они отошли туда и сгрудились на двух табуретах. Ансельм снял мокрую рубаху и повесил ее сушиться перед пламенем, от нее пошел пар. Они с Элионорой зашептались, но она не могла разобрать, о чем они говорят.
Женщина в синем исчезла.
— Теперь я вспомнила, кто вы, — сказала она вслух. Это воспоминание заставило ее усомниться, жива ли она на самом деле. Она положила руку на грудь, пытаясь нащупать биение сердца; оно было каким-то другим, временами вздрагивало, словно ребенок в утробе.
Женщина была ненастоящей, решила она. Просто потрясение оттого, что смерть прошла так близко, просто лихорадка, помутившая разум. Сейчас она уснет, а утром все забудется.
  
II
 
Пейре де Фаргон был сутулым гигантом, всего на год или два старше Фабриции. Он напоминал ей одну из тех скульптур, что ее отец высекал для капителей в церкви — нарочито огромных, для большего впечатления. Каштановые волосы падали на темно-карие глаза, один из которых был шире и темнее другого. Этим глазом он видел хуже, отчего его мастерство в обращении с молотком и зубилом казалось еще более поразительным.
Он стоял над ней, и лицо его было искажено тревогой. За его плечом стоял Ансельм.
— Пейре? Что ты здесь делаешь? — спросила она.
Он казался потрясенным. Отец сильно толкнул его плечом.
— Твой отец рассказал мне, что случилось, — сказал он. — Я за тебя беспокоился.
— Ничего страшного. Я в порядке.
Она попыталась встать с кровати, но не смогла. Ноги казались слишком слабыми, чтобы ее удержать. Мать оттолкнула мужчин и снова уложила ее.
— Я говорила этим двум болванам не беспокоить тебя.
Фабриция вспомнила, что случилось прошлым вечером: как она переходила площадь, а потом очнулась здесь, в своей постели, вся промокшая, и над ней стояли мать и отец. Значит, не сон.
Элионора выпроводила мужчин за дверь, отчитывая их за то, что они мешают дочери отдыхать. Она принесла ей ломоть хлеба и бульон с плиты на завтрак.
— Сегодня ты должна отдыхать, — сказала она.
Фабриция обнаружила, что проголодалась как волк, и впилась в хлеб зубами. Мать сидела и смотрела на нее так, словно не могла поверить, что Фабриция и вправду здесь.
— Что здесь делал Пейре? — спросила Фабриция, выпив бульон.
— Ты же знаешь, ты ему нравишься, — сказала Элионора. — Твой отец хочет устроить ваш брак.
Фабриция выдавила слабую улыбку. В тот миг замужество с Пейре казалось ей таким же реальным, как и дама в синем. Единственное, что оставалось — это забыть о них обоих и притвориться, что они ей привиделись.
— Завтра на площади ярмарка, в день святого Иуды. Если окрепнешь, Пейре тебя сводит.
— Я бы сходила, — ответила она. Она, конечно, имела в виду, что хотела бы пойти на ярмарку; что она думала о Пейре — это был совсем другой вопрос.
  
III
 
Колокола Сен-Этьена звонили к терции, их звук глушил белый и тяжелый туман, висевший над рекой. Солнце сегодня будет жарким, а воздух уже стал густым и влажным. От брусчатки поднимался пар. Сильная гроза забила все стоки, и город провонял, а грязь на рыночной площади была густой, как каша.
Как и в любой праздничный день, улицы и площади были полны народу. У городских ворот толпились люди, а на рыночной площади едва хватало места для всех воловьих и ослиных повозок, что съехались в город. Пахло навозом и пирогами торговцев. На главной площади стоял гвалт от медвежьей травли и разухабистых песен менестрелей.
Они остановились послушать одного из жонглёров. Он вытащил из-за спины из футляра свою колесную лиру и заиграл.
Взгляни на эту розу, Роза, и, взглянув, мне улыбнись,
И в отзвуках твоего смеха запоет соловей.
Возьми эту розу, Роза, ибо она — цветок самой Любви,
И этой розой возлюбленный твой пленен.
Менестрель играл с таким комическим страданием на лице, что вскоре вокруг него собралась небольшая толпа, смеющаяся и кричащая. Он заиграл снова, на этот раз не песню, а монолог, который сопровождал драматическими пассажами на своей лире.
Я научу галантных кавалеров истинному искусству любви.
Если они последуют моим урокам, то скоро одержат множество побед.
Если хочешь женщину, что будет достойна твоего имени,
то при первом же намеке на бунт говори с ней угрожающим тоном.
Если она посмеет ответить, твоим ответом должен быть удар кулаком в нос.
Если она будет с тобой груба, будь с ней еще грубее,
и скоро она будет повиноваться тебе беспрекословно.
Все это время публика хохотала, а в конце раздались бурные аплодисменты. Закончив, он пустил по кругу обезьянку с маленькой шапочкой, и толпа, в знак признательности, бросала в нее свои денье. Пейре тоже бросил.
— Ну что, ты всему этому веришь? — спросила она его, когда они пошли дальше.
— Конечно, нет.
— Значит, когда у тебя будет жена, ты не собираешься бить ее по носу, если она тебе ответит?
— Да как я посмею! — рассмеялся он. — Твой отец говорит, ты в уличных потасовках любого мальчишку в округе побивала!
— Мальчишки тогда были меньше. И потом, откуда ты знаешь, что я буду твоей женой?
Он посмотрел на нее, словно вопрос его озадачил.
  
— Твой отец обещал мне, — сказал он.
На северном небе появилось черное облачное пятно, обещавшее к вечеру еще одну грозу. «Пейре говорит о браке так, будто все уже решено». Она попыталась представить себе целую жизнь рядом с ним, и не смогла. Но что еще ей оставалось? Не могла же она вечно жить под отцовской крышей. Она услышала далекий раскат грома. Может, до этого и не дойдет; может, у судьбы иные планы. Она поняла, что они остановились у фонтана, где в нее ударила молния. На камне остались свежие следы ожогов. Кроме этого, все было как всегда.