Маньчжурский гамбит (СИ)

— Конкретно эти миллиарды мне не нужны, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — И тебе они не нужны, Игорёк. У нас денег столько, что мы их за три жизни не потратим. Хватит. Не хочу больше пачкаться в таком откровенном дерьме. Это перебор.
Золотарев откинулся в кресле. Несколько секунд помолчал. А потом вдруг расхохотался. Громким, неприятным смехом.
— Ой, сука… Держите меня семеро. Инженер превратился сентиментальную барышню! Совесть у него проснулась! Мать Тереза выискалась! — Он резко оборвал смех, подался вперед и злобно прошипел: — Ты, Сережа, стал слишком нежным и ранимым. Видать, старость в башку ударила. Забыл, кто мы такие? Забыл, откуда мы вылезли? Забыл, что делали в девяностых ради бабла⁈ Чего-то тебя тогда старики не волновали.
  
— Почему не волновали? — Я небрежно пожал плечами, — Стариков мы никогда не трогали. По крайней мере, наша бригада. А то, что твои творили — меня не касается.
— Да ты совсем ох… бл… гондон…
Кабан вскочил на ноги и принялся орать, размахивая руками. Я его особо не слушал. В ушах почему-то очень резко зашумело.
Из темноты накатило воспоминание. Яркое, живое. Будто все происходит прямо сейчас.
Осень 1992 года. Завод «Прогресс».
Дождь со снегом. Грязь по колено.
Я стою посреди заводского двора. Мне двадцать пять. Одет в старый плащ и дырявые ботинки. Вода пробралась через эти дыры, ногам мокро и холодно. В руках сжимаю пухлую папку.
План спасения завода. Я, молодой инженер, не спал месяц. Высчитал все. Конверсию. Новый цех. Мы можем делать не запчасти на трактора, которые никому уже на хрен не нужны в этой разваливающейся стране. А кастрюли, посуду. Бытовые вещи. Переориентироваться будет несложно. Зато останется триста рабочих мест. Триста семей не загнуться с голоду.
Передо мной стоит Дима. Дима Лысый. Это для близкого круга. Для меня — Дмитрий Алексеевич. Он так представился, когда впервые появился на заводе и сообщил директору, что нас закрывают. Завод выкупили за копейки через подставных людей.
Ему двадцать два. Младше меня. Кожаное пальто, золотая цепь толщиной в палец на шее, наглые, пустые глаза. Приехал на черном «Мерседесе», чтобы объяснить нам, лохам, новую жизнь.
— Слышь, инженер, — Дима сплевывает шелуху семечек мне прямо га ботинки. — Ты дебил? Какие кастрюли? Какая конверсия? Какие, на хрен, запчасти? Земля под заводом стоит пять лямов зелени. Мы тут рынок сделаем. Шмотки возить будем. А станки твои — на металлолом.
— Люди… — твержу я, сжимая папку. — Куда пойдут люди? Им кормить детей!
— А мне насрать, — скалится Дима. — У нас теперь капитализм. Прикинь? Хотели светлое будущее — получите распишитесь. Это закон джунглей, понял, терпила? Струяч отсюда со своей макулатурой, пока мои пацаны тебе голову не проломили.
Он поворачивается ко мне спиной, направляется к машине.
Я стою и смотрю на папку в своих руках. В ней — моя совесть. Мои принципы. Моя честная жизнь инженера.
А в стороне, прислонившись к кирпичной стене, курит Ванька Косой. Он работает у нас в цеху всего лишь два года. Бывший афганец. Резкий, грубый, правду-матку любит.
Ванька мне сразу предлагал не вести переговоры с бандитами, с этими новыми «хозяевами» жизни, а взорвать к чертям «Мерседес» вместе с Лысым, когда он приедет. Ванька знает толк во взрывных устройствах. Из говна и палок собрать может.
Я его не послушал. Как же⁈ Меня иначе воспитывали. Нельзя людей убивать. Надо с ними разговаривать, убеждать. А выходит, завод наш вовсе не люди выкупили. Зверье.
Ванька смотрит на меня сквозь сизый дым «Примы». В глазах немой, злой вопрос: «Ну что, интеллигент? Утрешься? Сглотнешь? Или мы за свое пободаемся?»
Тогда, в тот промозглый осенний день, умер наивный лошара Серега Серов. Появился тот, кому позже дадут погоняло Инженер.
Помню, как разжал заледеневшие пальцы. Папка шлёпнулась в грязь. Прямо в лужу мазута. Чертежи, надежды, честность, совесть — все утонуло в черной жиже.
Я не пошел вслед за этим гребанным Димой. Не стал его больше ни о чем просить. Я выбрал Ваньку. Который верил только в одну истину — мочить их надо, сволочей. Ну вот мы и мочили. Сначала Лысого, потом его «крышу». Года через два поняли — сами стали ничуть не лучше. Превратились в таких же зверей. Но кого это тогда волновало? Бабки, красивая жизнь, власть, адреналин. Башка отключилась напрочь.
Потом был период легализации. Когда стало понятно, что лихие 90-е уходят и вот так больше нельзя. Появился один холдинг, второй. Даже в думе успел посидеть. Политика мне не понравилась. Гнилое это дело. Остановился чисто на коммерции. А все те «братки», с которыми мы на стрелках рамсили, стали либо моими партнёрами, либо конкурентами.
Все… Те, кто выжил. И не свинтил в Испанию.
— Эй! Серов! Ты уснул, что ли⁈ — голос Игоря вырвал меня из воспоминаний.
Я моргнул, прогоняя наваждение. Кабан уже стоял возле стола, опираясь на него костяшками пальцев. Орать перестал. Значит, либо успокоился и смирился, что мало вероятно. Либо задумал какое-то говнище.
— Еще раз повторяю, — процедил он — Мы сносим этот дом. И строим центр. Ты сейчас подпишешь сраные бумаги. Потому что если этого не сделаешь, Сережа, создашь мне огромные проблемы. А я в ответ создам их тебе.
— Да ладно! — я прищурился, усмехнулся. Внутри начала закипать холодная злость, — Убьешь меня, Игорек?
Золотарев криво усмехнулся, подошел к бару. Налил себе виски в хрустальный стакан.
— Зачем так грубо? Хотя… знаешь, Серега, я давно понял, что ты сдулся. Ходишь, ноешь, по церквям шастаешь. Стал слабым звеном. Тормозишь развитие холдинга. Поэтому мне пришлось подстраховаться. Я перекупил совет директоров. Вывел активы в офшоры на свои компании. Ты, по сути, никто. Эта подпись — простая формальность, чтобы не поднимать шум в прессе. Подпишешь — получишь свои отступные, купишь домик в Испании и будешь там греть старые кости, разводить цветочки. А не подпишешь…
Кабан сделал глоток, кивнул своим охранникам, стоявшим у двери. Трое амбалов в костюмах синхронно опустили руки в карманы.
Ничего себе… Вообще-то про «убьешь» это была шутка. Сейчас так уже никто дела не решает. Тем более я — не какой-то хрен с горы. Но Кабан, похоже, шутить точно не намерен. Готов рискнуть ради земли. Неужели реально грохнет?
— Не подпишешь — из этого особняка живым не выйдешь, — закончил Игорь. — Поверь, у меня хватит денег и связей, что сделать все шито-крыто. Ты ведь Сережа много знаешь. Лишнего. Вдруг на волне своей совестливости начнешь какие-нибудь интервью давать. Или того хуже — к «фэбсам» отправишься. Нет. Мне такие ро́ги ни к чему. А так…Скажем, сердце прихватило. Приехал в гости, да прямо на пороге помер. Переработал. Бывает.
Я смотрел на Кабана и не чувствовал ни страха, ни удивления. Реально. Только глухую, черную усталость. Всю жизнь строил империю, а в итоге остался в комнате с шакалом, который готов сожрать меня ради куска земли.
— Ты дебил, Золотарев, — обрадовал я Кабана, когда тот заткнулся, — Был тупым быком в девяностых, таким и сдохнешь.
Не успел закончить фразу, как события внезапно ускорились.
Игорь злобно оскалился и рявкнул:
— Валите его!
Честно говоря, я ждал этого приказа даже с каким-то внутренним удовлетворением. Понял, Кабан реально не даст мне выйти из его дома. И от этой мысли стало неимоверно весело.
Но Игорёша забыл, кто стоит у меня за спиной.
Сашка не стал ждать, пока охранники Игоря достанут свои стволы. Мой безопасник — это чертова машина для убийства, тренированная на опережение. Я его за такие бабки нанял, что можно целую кодлу телохранителей содержать. И ни разу не пожалел.
  
Сашка не просто наёмник. Он ко мне — со всей душой. Предан целиком и полностью. Я около года назад его мать определил в клинику, где ее буквально с того света вытащили. Поэтому Санёк прикрывает меня не только ради денег, но и потому что благодарен.