Маньчжурский гамбит (СИ)
Я вдруг понял, что не могу послать их к черту. Это будет как-то… Неправильно, что ли. Отцепят сейчас наш вагон, а этих бедолаг отправят в отстойник. И что? Сколько они там продержаться?
— Да что б тебя…– высказался себе под нос. Искренне, от души.
Не знаю, что со мной творится. То ли это моя совесть внезапно проснулась после смерти. То ли князек был излишне сочувствующим человеком. Но такими темпами я скоро превращусь в мецената и благодетеля. А у меня пока у самого все вилами по воде писано.
Посмотрел вопросительно на лейтенанта. Тот скользнул тоскливым взглядом по эшелону, прикидывая сколько можно срубить бабла с такой сделки. Снова подумал. Затем отрицательно покачал головой.
— Моя столько не мочь, — с явным сожалением в голосе произнёс он и скривился как от зубной боли.
— Хорошо, — кивнул я. — А кто «мочь»?
Офицер сделал шаг ко мне, наклонился и тихим шепотом ответил:
— Полковник Ли, военная комендант. Говорить не будет. С тобой, — китаец ткнул указательным пальцем мне в грудь.
— А ты сделай так, что бы он захотел говорить.
Моя рука снова скользнула в карман шубы. Секунда и перед лейтенантом появился золотой перстень. Сзади раздался тяжёлый, полный страдания вздох Тимофея.
Китаец потянулся к побрякушке. Ага! Щас!
Я быстро убрал руку в карман, покачал головой.
— Получишь, когда мы будем стоять в кабинете полковника Ли.
Проверяющий тут же нахмурился. Задумался. Потом выдал:
— Моя постараться. Гарантия нет.
— Пойдёт. Секундочку только подожди. Решу со своими людьми пару вопросов.
Я быстро переместился к Тимофею и тихонько отдал ему распоряжение:
— Обойди вагоны. Собери… Золото, кольца, деньги. Скажи, князь Арсеньев выкупает эшелон. Кто хочет ехать с нами — платит взнос. Кто не платит — остается здесь. Тимоха, главное — всё нужно сделать быстро. Прям вот очень быстро. Времени у нас в обрез. Китайцы народ не надёжный, передумают в любой момент. Пока этот лейтинантик не очухался, я его за шиворот и в кабинет к полковнику — буду там переговоры вести. А ты, тут, уж не подкачай. Как закончишь, всё упакуй в свёрток поприличнее и бегом ко мне. Понял?
Вахмистр глянул на меня слегка растерянным взглядом.
— Ваше сиятельство… А как же… куда же?
— Тебя проводят. Я договорюсь.
— Вы прямо как настоящий коммерсант… Уж не знаю, радоваться или огорчаться, — взгляд казака стал восхищенным. — Хорошо. Задачу понял. Будет выполнена.
Только я отвернулся от Тимохи и снова подошел к офицеру, как за моей спиной началась активная возня. Для начала казак подхватил под локоть деда, который продолжал стоять на коленях в снегу, но хотя бы уже молча. И женщину с ребенком. Отвел их в сторону.
— Слышали? Помощи хотели? Придётся поработать. Быстро проходим по вагонам и говорим, чтоб народец собирал все, что есть. Золото, драгоценности. Тогда князь Арсеньев с собой возьмет. Кому жалко — пусть сразу с вещами на перрон идут.
Я посмотрел на офицера:
— Надо, чтоб моего человека встретили и пропустили к полковнику. Возможно?
Проверяющий подумал секунду, кивнул, что-то коротко сказал одному из солдат.
— Тут останется, — пояснил китаец, — Приведет.
— Вот и чудно, — я расплылся наимилейшей из своих улыбкой, — Идем к полковнику.
Глава 5
Мы двинулись через пути в сторону здания вокзала. Впереди — китайский лейтенант, за ним я, следом топали трое солдат.
Под ногами хрустел грязный, перемешанный с мазутом лёд. Вокруг сновали люди. Просто какой-то муравейник, честное слово.
Но больше всего раздражал этот жуткий запах еды, смешанный с вокзальной вонью. Мне кажется, я до конца жизни его не забуду.
Откуда-то отвратительно несло жареным чесноком и прогорклым маслом. Источник обнаружился быстро. Прямо на перроне предприимчивые китайцы развернули свои походные кухни — «чифаньки».
На закопченных жаровнях шкварчали огромные чугунные воки. В них кипело дешевое соевое масло, в которое повара горстями кидали чеснок, острый перец и какую-то подозрительную требуху.
Видимо эту «прекрасную» еду готовили, чтобы кормить солдат и чернорабочих. Потому что любой другой человек, мне кажется, ни за что не рискнет употребить данный гастрономический ужас из страха двинуть кони от несварения желудка.
Едкий смрад китайской кулинарии смешивался с вонью немытых тел и паровозным дымом. А тела реально воняли. Стоило мимо пробежать какому-нибудь кулю, я сразу начинал испытывать приступ тошноты.
Это все вкупе создавало неповторимый «аромат» маньчжурского гостеприимства.
Здание вокзала поражало двумя вещами. Первое –холодным величием архитектуры. Второе — многоголосым гомоном огромного количества людей. Большой зал ожидания был забит под завязку.
Люди-тени, люди-обломки империи. Русская эмиграция в чистом виде — растерянная, злая, голодная и напуганная.
Четыре широкие очереди медленно и шумно тянулись к столам паспортного контроля.
За каждым столом восседала двойка: китайский чинуша в форме и толмач в штатском. Эти парочки решали судьбы.
Взятки брали в открытую, не стесняясь. Китайцы превратили государственную границу в коммерческий ларек.
Беженцы совали им никчемные бумажки с двуглавыми орлами, справки от Колчака или Керенского. Но «пограничники» швыряли их обратно, прямо в лицо тем, кто верил в торжество закона и правил.
Для китайцев весь этот мусор не стоил и ломаного гроша. Валютой здесь было только золото, серебро и покорность.
Мое внимание привлёк мужичок в добротном, но изрядно помятом пальто с бобровым воротником. Он подал документы с заискивающей улыбкой. Раз десять поклонился. Что-то тихонько пробубнил.
Проверяющий кивнул, приподнял бумагу на столе. Мужичок тут же сунул под документы несколько блестящих предметов. Издалека не разглядеть, что именно. Но точно золото.
Китаец одобрительно хмыкнул и отточенным, профессиональным движением смахнул все «лишнее» себе под стол. Там у него, похоже, стояла коробка для подобных пошлин.
Пара формальных вопросов, удар штампа поверх русской печати, и мужику швырнули пропуск вместе с документами. Тот схватил бумаги обеими руками, прижал к груди и, кланяясь, вывалился из очереди.
А вот у соседнего стола разыгралась драма. Глава семейства — коренастый, крепкий мужик, решил вдруг, что у него есть какие-то права. Чем изрядно китайца сначала удивил, а потом выбесил. К мужику жалось его семейство. Женщина, двое пацанов лет пяти-шести, и подросток.
Мужчина принялся размахивать руками и громко возмущаться. Он что-то доказывал, потрясая грамотами. Указывал на паренька, на женщину.
Таможенник слушал его ровно две минуты. Лицо его было каменным. Как только мужик замолчал, чтоб перевести дух, писарь визгливо пролаял приказ на китайском и брезгливо махнул рукой. Посыл был предельно понятен — вали отсюда!
Толмач перевел. Суть я угадал верно. Карантин. Не положено. Транзитный сбор не уплачен.
Дети заревели. Женщина рухнула перед китайцами на колени. Глава семейства рявкнул на неё: мол, не позорься, встань немедленно! Но та не слышала — рыдала и умоляла.
Таможенника сцена не тронула. Лишь разозлила еще больше. Чинуша проорал что-то в ответ и швырнул бумаги прямо в лицо отцу семейства. Листки разлетелись по грязному полу. К столу уже спешил патруль с винтовками наперевес.
Очередь испуганно шарахнулась в стороны. Женщину рывком подняли на ноги, толкнули в спину, обозначая направление движения. Мужик зло плюнул под ноги, сжал кулаки, но против винтовок не попер. Подхватил узлы и потянул своих прочь. Прямо на мороз. В чумные бараки.
И вот спрашивается — кому стало легче от его упрямства? Только семью свою угробил. Дурак.
Их место тут же заняла чинная пара. Муж и жена в каракуле. Они молча положили документы, сверху — золотой портсигар. Писарь привычно смахнул рыжьё под стол. Глазом не моргнул.
Пропуски получены. Следующий.