"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Я коротко посвятил его в свои обстоятельства.
— Вы едете со мной в деревню, — решительно заявил мэтр, продолжая купаться в лучах славы.
Я отправился к балканским этюдам, Верещагин выставил 13 полотен, и мне было интересно взглянуть на его видение прошедшей войны. Оно было сходно с моим — ужасы недавних сражений задевали в моей душе тонкую струнку раскаяния. Долго стоял перед «Панихидой» и думал о том, как оправдаюсь перед Богом за тысячи русских смертей.
  
Не люблю войны… Я слишком много в ней участвовал. Никакая победа не вознаграждает за трату энергии, сил, богатств и за человеческие жертвы. Есть лишь одна война, которую считаю священной. Необходимо, чтобы пожиратели славян, были в свою очередь поглощены… Германия будет когда-нибудь съедена славянами.
— А как же война за Отечество, Миша?
Дядя Вася зрил в корень, с этим не поспоришь. Русский человек никогда не сдаться. Когда ему всё равно — умирать ли от голода или от руки неприятеля, то он захочет войны уже по одному тому, что умирать в бою по понятиям народа, несравненно почётнее. При этом будет ещё надежа остаться живым, победить!
Выставка завершилась, посетители потянулись на выход, оживленно переговариваясь в восторженных тонах. Мы со светящемся Верещагиным дождались, когда схлынет людской поток, и отправились к фиакру с открытым верхом, предусмотрительно заказанным моим другом, но по пути были перехвачены молодым человеком в мундире лейтенанта французской армии и с орденом Почетного легиона в петлице. Узнал его — это был Петр Карагеоргиевич, сербский принц в изгнании и неудачливый претендент на роль руководителя Боснийского восстания.
— Ваше превосходительство, уделите мне немного времени.
Я внутренне поморщился — вот уж чего желалось избежать, так это объяснений. Разговор, наверняка, пойдет о Боснии. Но что ж с ним поделать?
— Ваше сиятельство, мы спешим на вокзал.
— Я готов вас проводить.
— Прошу, — мне пришлось указать на экипаж.
Петр запрыгнул в фиакр, дождался, когда мы, еле-еле поместившись втроем, устроимся на мягких сидениях, и тут же приступил к объяснениям.
— Генерал, — бодро начал князь под стук подков по брусчатке, — мы с вами оба военные, я закончил Сен-Сир, воевал с пруссаками, турками, участвовал в восстании в Боснии под псевдонимом Петр Мрконич. Давайте говорите начистоту, без лишних экивоков. Почему объединенная скупщина предложила боснийский трон моему отцу, Александру?
— Хотите честного разговора, князь? Ну что ж, извольте. В 1875 году на ямницкой скупщине вожди восстания вам дали ясно понять: они не желали воевать под вашим флагом и попросили вас покинуть восставшие провинции.
— Но мой отец… Он стар, измучен преследованиями, тюремным заключением. В конце концов, он живет в Трансильвании и контролируется вашими врагами, венграми.
— Не думаю, что мадьяры враги Боснийского княжества.
— Плохо, брат, ты мадьяров знаешь, — непонятно хохотнул Дядя Вася.
Петр, сузив блестящие глаза, схватился за ус и закрутил его между пальцев. Жизнь принца, конечно, потрепала, романтизм молодости заметно поувял, но он был все также красив и строен, амбициозен, смел и…, хотя в Сербии был заочно приговорён к смертной казни, мечтал о ее престоле, что автоматически исключало его из списка претендентов на роль лидера боснийцев и герцеговинцев. Не война им требовалось с Обреновичами, врагами рода Карагеоргиевичей, а мирные годы восстановления страны, и пауза в военных действиях, чтобы создать нормальную армию. Именно этим сейчас занимался Куропаткин, военный министр княжества и правая рука диктатора Кундухова.
— Ваш отец станет номинальным монархом, в его присутствии на территории княжества нет нужды, — я счел нужным расставить точки над «i». — Он всего лишь ширма, дань уважения монархическим принципам, столь любезным сердцу европейских императоров. У княжества нет денег обеспечить князю сносное существование. И нет никакого желания воевать с Сербией. Наберитесь терпения. Так или иначе, корона когда-нибудь вас дождется.
Карагеоргиевич опустил глаза и тяжело вздохнул:
— Я бы мог помочь… Мои французские связи…
— Ну так помогайте, кто вам мешает? — незлобливо, но с подковыркой ответил я. — Работайте на свой авторитет, а не напоминайте постоянно о своих правах.
За разговором мы не заметили, как наш неторопливый фиакр свернул с широких улиц в узкую щель, зажатую доходными домами. Вряд ли тут могут разъехаться две повозки, а густой запах сточных вод недвусмысленно иллюстрировал изнанку парижской жизни. Консьержи разглядывали нас сквозь закопченые стекла привратницких, сидя за крепко запертыми дверями. Зеленщик у входа в крошечную лавку беззвучно хлопал ртом над разложенными корзинами с овощами и фруктами. В подворотне торговка мылом и губками сворачивала свой магазинчик — двухколесную тележку, хватаясь то за ящики, то за черную доску с меловыми записями цен на разные товары. Уличный продавец липучек-мухоловок, развешанных на длинной палке, шустро шагал в сторону перекрестка, почему-то поминутно оглядываясь. Проезд стремительно пустел, и лишь тогда я понял причину: у одного из обшарпанных подъездов клубилась толпа «краснокожих», как в Париже прозвали местное отребье. Шайки анархического и уголовного толка промышляли на улицах французской столицы, жили разбоем и не чурались поножовщины, с наступлением темноты грабили богатые дома, несмотря на все усилия полиции.
Еще не наступили сумерки, подобная публика в такое время предпочитала коротать время в дешевых гингеттах предместий, наливаясь водкой. Наряженные кто во что горазд — в грязные синие блузы, суконные куртки, в колпаки и косынки, наподобие пиратских, — с большими раскладными ножами и дубинками в руках, даже странно, что они вылезли из своих нор, не боясь сыскных агентов.
Фиакр замер — ему наперерез неожиданно вышел и схватил лошадей под уздцы лохматый тип, похожий на итальянца.
— Нам нужны ваши деньги и художник. Он пойдет с нами, — мерзавец ощерился и вынул из-за пазухи внушительный кинжал.
— Не сопротивляйтесь им, — испуганно оглянулся на нас кучер.
— Проделки мистера Фикса! — внезапно развеселился Дядя Вася. — Наверняка англичанин с выставки. Мне вмешаться?
Не успел я сказать, что и сам справлюсь, как Карагеоргиевич соскочил с экипажа, матерясь на сербском:
— Ма иди бре у курак!
Петр выхватил саблю и налетел на вожака «краснокожих». Бандиты попятились, вооруженный офицер в их планы явно не входил.
— Князь сказал: да пошли вы нахрен! — перевел я Верещагину.
Он нервно хохотнул:
— Ну что, разомнемся?
Мой боевой товарищ выпрыгнул из фиакра, перехватил трость и тут же обрушил ее на бандита, отступившего от князя за лошадь.
Я засучил рукава и полез за Верещагиным.
— Тыл! — взревел Дядя Вася.
Точно! Сзади подбиралась еще одна парочка. Первый ловко крутанулся и ударил меня в грудь ногой в деревянном сабо, отбрасывая к козлам. Сердце неприятно закололо.
— У него ствол!
Конец тебе, обезьяна галльская!
Выхватил у кучера кнут и огрел им нападавшего по голове. Бандит взвизгнул и пустился наутек, выронив револьвер. Я успел вдогонку перетянуть горе-налетчика поперек спины. Его напарник крутился юлой и вскрикивал под ударами Верещагина. Тыл мы защитили.
Я развернулся.
Князь Петр гнал бандитов и лупил их саблей плашмя, выкрикивая всякое непотребство под завывания торговки мылом:
— Проклета говна! Пичица е! Сунце ти жарко! Дабогда те майка препознала у буреку! Идте у три лепы!
— Разошлось его высочество, ругается как сапожник, а еще принцем прозывается! Непарламентские выражения!
  
Полностью с вами согласен! Хотя, конечно, со скупщиной только так и надо! Может, он не совсем уж безнадежен?
Жидковаты оказались парижские «башибузуки» в сравнении с нашими «уличниками». Их спасло лишь эпичное падение Петра около лавки зеленщика. Князь врезался в ящик с брюссельской капустой, запнулся о большую тыкву и рухнул на корзину с яблоками. Еще бы немного, и он угодил в ящик с малиной, и тогда прощай, мундир! Карагеоргиевич поднялся, изрыгая новый поток ругательств, и отряхнулся. Не успел обомлевший продавец возопить о гибели плодов щедрой Нормандии, как Петр сунул ему в руки луидор и вернулся к фиакру, благоухая как кальвадос.