"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

К звёздочке же приладили кривую рукоять — вот и получился некий механизм: крутишь его, а колесо ползёт вверх или вниз, регулируя нужную высоту погружения в воду. Я аж загордился проделанной работой — просто, надежно, а главное — работать будет.
Придумали штопоры для рукояти, штырь, который бы фиксировал на нужном уровне, как некий стопор.
— Вот, Петька, — говорил я ему, указывая на наше творение, — это и есть лебёдка.
  
Показываю ему, как крутится ручка, объясняю:
— Колесо, оно же у нас тяжеленное, а подниматься будет как пёрышко.
Пётр аж вытаращился:
— Егор Андреевич, да как же так? Мы же впятером это колесо еле ворочаем, а ручкой что будет? Раз — и готово?
— Лебёдка, Петь, и не такое поднять может, — с гордостью ответил я, поглаживая свое детище. — Если вести себя хорошо будешь, я тебе ещё потом покажу, что такое домкрат!
Он ещё более удивлённо на меня посмотрел, словно я был не человек, а какое-то диковинное существо из сказки.
— В двадцать первом… — начал я и осекся, чуть не проговорившись. — Тьфу ты! В общем, не в каждом городе такое сыщешь.
Слово «лебёдка» ему никак не приживалось, мямлил что-то вроде «лебядки», «лелёдки», но я упорно твердил, что это именно «лебёдка» — чётко, с ударением на «ё».
Пётр даже несколько раз сам крутил ручку и сиял, как самовар на Пасху. Глаза его горели, и он всё приговаривал:
— Чудо будет, барин, чистой воды чудо!
А я смотрел на наше творение и думал: «Да, Петька, чудо. Только ты даже не представляешь, какое…»
Умаялись за эти дни, конечно, как черти. Спина ныла, руки дрожали, ноги гудели. Вечером падали на лавки и сидели, молча глядя в огонь, не в силах даже разговаривать. Но утром снова брались за работу — с рассвета до заката.
Помня, что отдых — это смена вида деятельности, мы начали параллельно делать ангар так, чтоб лесопилка оказалась внутри. Потели до рубах мокрых, но дело двигалось. Разметили площадку, выложили уже в три ряда брёвен из свежесваленных деревьев, которые пахли смолой и лесной свежестью. Я ходил вокруг, прищуривался, примерялся — всё ли правильно делаем.
— Егор Андреевич, — окликнул меня Илья, — может, тут ещё подпорку поставить? Для надёжности?
Я посмотрел на указанное им место и кивнул:
— Ставь. Лишняя опора не помешает.
Размер, конечно, ангара получился приличный — шагов тридцать в длину и почти двадцать в ширину. Но я думал, много не мало будет, где доскам будущим сохнуть. Зимой снег заметёт всё кругом, а у нас — сухо.
Доски же для стен понемногу копились. Степан с Прохором и Ильёй кололи — только щепки летели во все стороны.
— Хороша будет лесопилка, барин, — говорил Прохор, вытирая пот со лба. — Такой в округе ни у кого нет.
— И не будет, — добавлял Илья с гордостью.
Я только кивал, довольный их работой и своими расчётами. Всё шло по плану, даже лучше. Скоро запустим уже, если темп не сбавим.
Каждый вечер я возвращался в избу к себе, где Машка ждала меня с ужином и тёплым взглядом. И каждый раз тонул в её взгляде, как в каком-то омуте — глубоком, затягивающем. Её глаза, зелёные, как молодая трава весной, смотрели прямо в душу.
— Устал, Егорушка? — только и спрашивала тихонько, когда я садился за стол.
— Есть немного, — отвечал я, хотя руки гудели, а спина ныла так, будто на ней пахали.
После ужина она подсаживалась ко мне ближе, клала голову на плечо, и мы сидели так, слушая, как потрескивают дрова в печи и поют сверчки за окном. А потом… потом наступала ночь, и мы забывали про усталость и заботы, растворяясь друг в друге.
И вот сегодня, лёжа в её объятиях, я засыпал, чувствуя, как её дыхание щекотало шею, а сердце ещё колотилось после страстной ночи. Машка что-то шептала мне на ухо — нежное, ласковое, — а я улыбался, проваливаясь в сон. Её волосы, рассыпанные по подушке, пахли травами и дымом — запах, от которого у меня кружилась голова ещё с первого дня.
Как вдруг двор взорвался криком Митяя.
— Барин! Барин! На Быстрянке что-то нехорошее творится! — кричал тот во дворе так, что соседские собаки залились лаем.
Я вскочил, ещё не до конца понимая, что происходит, впрыгнул в штаны, чуть не порвал их и выскочил на крыльцо. Босой, как дурак, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Сердце колотилось где-то в горле.
Машка же, накинув платок на голые плечи, выбежала следом, испуганно вглядываясь в ночную темноту.
А на горизонте, где мы строили лесопилку, полыхало зарево. А в лунной ночи было видно, что столб дыма вился, как змея, чёрный на фоне звёздного неба.
Сердце ухнуло где-то в пятки.
— Чёрт! — выругался я. — Это ж наша работа там горит!
Машка вцепилась в мою руку, шепча что-то про дурной знак и порчу. А я стоял, не в силах оторвать взгляд от этого страшного зрелища.
Во двор влетел запыхавшийся Пётр. Глаза, как блюдца.
— Егор Андреевич, там пожар, походу! Там же… там же… всё там! — выпалил он, задыхаясь.
  
Глава 6
 
Я смотрел на пламя вдалеке и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Столько труда, столько планов — и всё коту под хвост? Нет, этого я допустить не мог.
Я спохватился, как будто меня кипятком ошпарили, очнулся резко, словно кто пощёчину отвесил. В груди что-то сжалось, а в голове только одна мысль колотилась — пропало всё, пропали труды наши!
— Да что ж я стою-то, мужики, погнали скорее! — заорал я во всё горло.
Петька, Прохор, Илья, Митяй, ещё кто-то — даже не обратил внимания, кто именно. Все стояли, разинув рты, глядя на полыхающее зарево. Но моего крика хватило — сорвались, как с цепи, и все мы толпой побежали к Быстрянке.
Не успел добежать до забора, как услышал с порога, как Машка окликнула:
— Егорушка, ты хоть обуйся!
Обернулся — бежит ко мне с лаптями, платок сбился, волосы растрепались, в глазах страх и забота.
На ходу сунул ноги в обувь, чуть не споткнувшись, и крикнул:
— Солнце, дома жди!
Ночь вокруг тёмная, хоть глаз выколи — только луна круглая, как блин, да зарево впереди путь освещают. Спотыкались о корни, проклинали всё на свете, но мы бежали, будто сам чёрт за нами гнался.
А сам подумал — только бы не увязалась следом, там сейчас не до неё будет. Ноги сами несли вперёд, будто не я ими управлял, а они мной. Впереди Петька нёсся, как угорелый, за ним Прохор. Илья с Митяем рядом со мной, пыхтят, как самовары, но не отстают.
Бежали, не разглядывая дороги. Ноги гудели, будто не свои, сердце колотилось, как молот в кузнице — быстро, гулко, до боли. В висках пульс стучал, во рту пересохло, словно песка насыпали. Прохор начал отставать, хрипя как загнанная лошадь.
— Давай, Прохор, не отставай! — крикнул ему Петька, обернувшись.
Два километра до Быстрянки пролетели на одном дыхании, будто не бежали, а летели. Благо тучи расступились и луна теперь светила, как фонарь — круглая, яркая, прямо над головой висела. А зарево впереди только усиливалось с каждым шагом — было оранжевым, а стало почти красным. Дым уже тянуло к нам — горький, едкий, от него глаза слезились и першило в горле.
Я только стиснул зубы:
— Ничё, потушим и заново отстроим, — процедил я, сам себя успокаивая.
У перепада пылал пожар, горела куча брёвен из тех деревьев, что мужики сложили, из свежесрубленных. Странно — они должны были плохо гореть, сырые ведь. А полыхали, как сухие. Воняло едким дымом и чем-то ещё кислым, как будто бы поджигатели маслом плеснули запах резкий, не древесный. Сразу мысль мелькнула — не само загорелось, да и от чего.
Желоба, что мы с Петькой так старательно делали, тоже пылали, как факелы. Языки пламени лизали их жадно, с треском, искры летели в разные стороны, словно огненные мухи. А ещё пламя уже лизало край помоста — того самого, что мы сколотили для лесопилки. Сердце оборвалось — если помост сгорит, считай, всё заново начинать.
  
— Мужики, перекинется дальше, а там, гляди, и на опоры! — закричал я, чувствуя, как страх сменяется злостью.