"Фантастика 2026-58". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

— Да как не готов! — чуть ли не перебил он меня, размахивая руками. — Мужики же стену поставили, двери во какие! — Он показал большой палец вверх, глаза его горели энтузиазмом. — Топчаны сколотили! Бабы вон матрасы соломенные дали.
Действительно, несколько женщин, сидевших поодаль, одобрительно закивали. Одна из них, пожилая, с добрым лицом, даже подмигнула мне:
— Солома-то свежая, мягкая! Спать будут, как младенцы!
  
— Да и Петька мои вещи частью привёз, — продолжал Фома, всё больше воодушевляясь. — Переночуем, а там уже сразу и обживаться начнём! Всё лучше, чем у старосты — уже в своём будем, как никак.
Я прищурился, прикидывая и так, и сяк. Как-то неудобно было перед Фомой — забрал его с насиженного места, какой бы дом ни был, но они в нём жили, и им было комфортно. Но раз захотел переехать, просился, значит, что-то его там не устраивало. К тому же в голосе слышалась такая искренняя радость, что отказывать не хотелось.
— Не дворец, конечно, — добавил Фома, заметив мои колебания, — но крыша над головой есть, стены крепкие. А главное — своё! Не надо ни перед кем отчитываться, когда спать ложимся, когда встаём, а когда воды ночью попить да до ветра сходить.
— Ладно, — сказал я наконец, — смотри сам. Только не жалуйся, если солома в бок колоть будет.
Фома кивнул и тут же добавил, ухмыляясь:
— Да… вывески, правда, нет, ну уж как-нибудь не заблужусь!
И засмеялся над своей шуткой — звонко, заразительно. Несколько мужиков тоже усмехнулись, а одна из баб даже прыснула в кулак. Я тоже невольно улыбнулся — этот Фома умел поднять настроение даже в самых простых ситуациях.
Тут поймал взгляд Маши — она сидела с другой стороны стола и помогала Пелагее собирать миски. Посмотрела на меня и так по-бандитски подмигнула… Вот же зараза! А сердце тут же ёкнуло, словно в него током ударили. Чувствует ведь, что не могу на неё просто так смотреть, будто гипнотизёр какой. Глаза у неё такие — серые, с зелёными искорками, и когда она так смотрит, кажется, что весь мир вокруг замирает на секунду.
Вот не зря говорят, что все бабы ведьмы. Эх, Машка… Ну вот, как будто бы точно она моя, сердце-то знает, его не обманешь. Я поспешно отвернулся, чтобы не пялиться, как влюблённый дурак. И думал: «Уваровка, Уваровка, куда ж ты меня доведешь?»
Пётр же тем временем решил до поры остаться у Ильи — но оно и понятно, у брата хоть изба целая, а не этот наш, прости Господи, «таунхаус» на стадии «ещё не рухнул». Стены еще местами кривые, как после землетрясения, крыша местами просвечивает, а пол такой, что ночью без свечки и шага ступить страшно — провалишься куда-нибудь. Благо хоть сторону Фомы привели в порядок и Божий вид.
Я пожелал всем спокойной ночи и отправился в дом.
Завалившись на матрас из соломы, мечтал о тишине и покое. Как-то насуетился я сегодня.
Ну, на этот раз тишина в Уваровке оказалась мифом.
Полночи тявкали собаки — то ли волков почуяли, то ли просто от скуки завыли. Какие-то мыши скреблись под домом, шуршали, будто целая армия грызунов устроила там марш-бросок. Сова где-то ухала зловеще, словно предвещая беду. А как только горизонт начал светлеть, словно кто-то включил розовый прожектор за лесом, проснулись первые петухи.
И орали под окном так, будто попали на рок-концерт! Будильники двадцать первого века и рядом не стоят с этим хором пернатых психопатов. Я чуть не подскочил до потолка — сердце заколотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Мне как раз снилось, что я с Машкой в нашей московской студии — проспал на работу, а рядом сотовый лежит, и будильник орёт почему-то петушиными глотками. Проснулся в холодном поту, сердце аж колотилось, как после спарринга с профессиональным боксёром.
Встал, потянулся — кости хрустнули, как сухие ветки. Вышел в сени, умылся ледяной водой, которую Митяй, видать, ещё с утра пораньше принёс. Вода была такая холодная, что аж зубы свело. Фыркая, как кот, который в лужу свалился, и стряхивая капли с бороды, вышел на крыльцо.
И чуть было не столкнулся с Митяем, который как раз заходил в сени с деловым видом. С собой он нёс плетёную корзину с едой — видать, снова кто-то из баб расстарался.
— Доброе утро, барин! — бодро поприветствовал он. — Вот, принёс, чем разговеться.
Я не выдержал любопытства и заглянул под рушник, которым была накрыта корзина. Ржаной каравай, ещё тёплый — видно, только из печи. Полдесятка отварных яиц в скорлупе, кусок сала, аккуратно завёрнутый в чистую тряпицу. Да кувшин кваса, от которого шёл кисловатый, но аппетитный запах.
Простенько, но душевно — как и вся эта жизнь в Уваровке. Желудок тут же отозвался голодным урчанием, напоминая, что вчерашний ужин давно переварился.
— Митяй, а кто это так о нас заботится? — спросил я, доставая из корзины ещё тёплый хлеб.
— Да кто ж его знает, — улыбнулся парень. — Видать бабы поставили на довольствие барина. Все стараются, все помочь хотят.
Сердце потеплело от такой заботы. В Москве соседи друг друга в лицо не знали, а здесь… Здесь люди о незнакомом человеке думают, как о родном. Хотя, был бы я не барин — не понятно как бы все сложилось.
— Митяй, ты корзины-то у забора оставь, — сказал я, отламывая ломоть хлеба и намазывая его густым слоем сала. — А то хозяюшки ведь не напасутся.
— Я им новые сплету! — выпалил Митяй с полным ртом. Крошки летели во все стороны, но парень явно был в восторге от собственной находчивости.
— Вот и плети, — кивнул я, жуя сало. Соль хрустела на зубах, и от этого простого завтрака появлялось ощущение сытости, которого не давали никакие ресторанные изыски в прошлой жизни. — В общем, ты делом займись, мужикам помогай. Дом-то доделывать надо, крышу особенно — а то дожди зарядят и затопит там все в избе. А мы с Петром по делам сходим.
Митяй довольно хмыкнул, видимо, представляя себя мастером на все руки. Позавтракав, я допил из деревянной кружки квас и вышел на улицу.
Ещё раз умылся из бадьи. Вода бодрила лучше, чем кофе в моём времени — может, дело было в её чистоте, а может, в том, что организм начинал привыкать к новому ритму жизни. Капли скатывались с подбородка, и я с удовольствием вдыхал утренний воздух, в котором смешивались запахи дыма из печных труб, свежескошенной травы и речной прохлады.
А тут и Пётр подоспел — лёгок на помине.
— О, Пётр! — поздоровался я, вытирая руки о холщовое полотенце. — Только хотел за тобой Митяя посылать, а ты уже тут. Ты позавтракал?
— Да, боярин, — кивнул он, потирая мозолистые руки и поглядывая на меня с любопытством. — Ну что, куда идём? Что хотели показать?
— К Быстрянке пойдём, — сказал я. — Дело есть важное. Там всё покажу и расскажу подробно.
Я повернулся к Митяю, который уже успел приняться за работу и что-то мастерил из прутьев:
— А ты, Митяй, как я сказал, в деревне остаёшься. Мужикам помоги, да гляди, чтоб работа спорилась.
Митяй вроде бы надулся — видимо, ему хотелось пойти с нами и посмотреть что там барин задумал, но спорить не стал. Только кивнул.
Мы с Петром двинулись к реке, идя по тропинке, которая петляла между огородами и задворками. Утро выдалось ясное, солнце только начинало припекать, а в воздухе ещё держалась ночная прохлада. По пути встречались ранние пташки из деревенских — кто с коромыслом к колодцу, кто с кошёлкой за грибами в лес. Все кланялись, но как-то осторожно, будто всё ещё не знали, чего от меня ожидать.
— Далеко идти-то? — поинтересовался Пётр, перешагивая через небольшую канавку.
— Да нет, рукой подать. Вон уже и шум слышно.
И правда, до нас доносился мерный гул воды, разбивающейся о камни. Ещё несколько поворотов тропы — и мы вышли к Быстрянке.
  
Перекат всё так же бурлил, как котёл с похлёбкой на большом огне. Пена с брызгами летела на все камни вокруг, радуги играли в мельчайших капельках. Я остановился у самого берега, и Пётр притормозил рядом, явно гадая, зачем я его сюда притащил.
— Вот смотри, — сказал я, показывая рукой впереди себя. — Берег крепкий, не илистый и течение сильное. Самое то для мельницы будет.