В погоне за камнем (СИ)

Он обвёл нас взглядом, ища поддержки. Никто не ответил.
Коршунов осторожно кашлянул в кулак:
— Семён Евгеньич, а если… ну, если напали? Время-то уже…
— Не каркай… — Чеботарёв резко обернулся к нему. Его нервный, возбуждённый голос подрагивал. — Кто напасть посмеет? Почти под носом у нас? У самой заставы? Бред какой-то. Душманы сюда уже год не суются. Как дорогу мы перекрыли, так че им теперь тут делать?
  
— Я знаю, товарищ старший лейтенант, — Коршунов говорил тихо, миролюбиво, но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие карандаш. — Я просто предполагаю…
— Не надо предполагать… — Чеботарёв похолодел тоном. — Надо… надо действовать. Штаб требует решительных мер.
Он заметался по землянке. Прошел вперёд, потом назад. Казалось, начальник заставы не знает, куда девать собственные руки. В конце концов, он сжал их в кулаки.
Тут подступил Егоров. Голос его прозвучал спокойно, рассудительно:
— Товарищ старший лейтенант, раз так, то надо людей готовить. Если вдруг что — пойдём на прорыв. У меня отделение готово.
Чеботарёв остановился. Уставился на него пустыми глазами.
— Людей… Да, людей… — Он снова провёл рукой по лицу. — Сколько у нас людей? Сколько можно задействовать?
— По заставе наберется два отделения, товарищ старший лейтенант, — сказал Зайцев. — У первого выходной с утра. Внештатный. Большая часть второго тоже на заставе. Уже почти все вернулись из нарядов. Третье и четвертое полностью заняты постами и дежурят на дороге.
— Два отделения… — Чеботарёв схватился за голову. — Два отделения против неизвестно чего… А если там засада? Если их всех положили? Тогда что?
— Тогда тем более надо идти, — сказал я. — Если они ещё живы — помочь. Если нет — забрать тела.
— Сплюнь, — выдохнул он и уставился на меня.
— Нужно учитывать любой расклад, товарищ старший лейтенант, — ответил я невозмутимо.
Чеботарёв задрал брови. В глазах его мелькнуло настоящее отчаяние.
— Ты понимаешь, Селихов, что если их убили… — Он сглотнул. — Пленные — это ж особисты. Это ж… Меня же под трибунал! Расстреляют! Я ж… Я ж докладывал, что дорога безопасная! Что следов нахождения бандформирований там нету!
Голос его сорвался на фальцет. Он схватился за голову, заходил быстрее.
— Я не могу! Вы что, не понимаете⁈ Если они мертвы — мне конец! Мне конец!
Он остановился. Лицо его исказилось, губы задрожали. И вдруг глаза старшего лейтенанта заблестели — у уголков выступили слёзы. Он не плакал, нет. Просто глаза наполнились влагой. Он показал свое состояние не только нам, но и командирам отделений, присутствующим здесь. И это было страшнее любых рыданий.
— Я не хотел… Я не просился сюда… Мне бы в штабе, бумажки перебирать… А тут… Как прокляли меня… Постоянно смерть… Постоянно кого-то теряю! Я устал бояться, мужики. Устал…
И вдруг он взял, да и опустился на табурет, уронил голову на руки. Плечи его вздрагивали.
В землянке стало тихо. Командиры отделений мрачно переглянулись.
Коршунов отвернулся к стене. Зайцев смотрел в пол. Егоров вдруг обеспокоенно посмотрел на меня.
Горохов же стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Лицо его было каменным, но я видел, как он сжал кулаки. Для него, для человека, который привык решать всё силой, это зрелище было невыносимым. Омерзительным.
Я подошёл к Чеботарёву. Положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял голову. Лицо его было мокрым, глаза красными.
— Семён, — сказал я тихо. — Хватит. Кончай.
Он сглотнул. Губы его зашевелились, но начальник заставы не издал ни звука.
— Хватит, — повторил я. — Встань.
Он попытался встать, но ноги не слушались. Тогда я поддержал его. Помог подняться.
— Ты командир, — сказал я. — Забудь про страх. Сейчас не до него. Люди ждут твоего приказа.
Он смотрел на меня, и в глазах его было что-то детское, беспомощное.
— Я не могу… — прошептал он.
— Можешь.
— Нет, — он замотал головой, лицо его пунцовое, влажное от пота и слез, искривилось. — Не могу, понимаешь⁈ Не могу!!
— Должен.
— Да что ты вообще знаешь о долге?!! — вдруг взвизгнул Чеботарёв. — Ты… Ты сидишь там, в своей каптерке! Отвечаешь за барахло, да жратву! А я! Я за людей отвечаю! Я… Мне…
Я размахнулся и дал ему пощёчину. Звонкий шлепок прозвучал в тишине КП, как одинокий выстрел в ночи. Фуражка упала с головы начальника заставы.
Чеботарёв замер. Уставился на меня. Потом медленно. Очень медленно приложил руку к щеке.
Я подобрал его фуражку. Отряхнул с нее пыль. Сунул ему.
— Возьми себя в руки. Ты командир. Завтра — делай что хочешь. Хочешь — рапорт пиши на перевод.
Чеботарёв так и стоял без всякого движения. Просто смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Зайцев и Коршунов, шокированные произошедшим, изумленно переглянулись.
— Хочешь, — продолжил я, — на меня пиши. За рукоприкладство. Мне плевать. Но сегодня — от тебя ждут приказа. Так приказывай.
Егоров прятал взгляд. Старался не смотреть на всю эту сцену, что происходила между мной и Чеботарёвым. А вот Горохов напротив. Горохов смотрел… И даже довольно ухмылялся.
— Приказывай, начальник заставы, — повторил я негромко.
Вдруг глаза Чеботарёва стали осмысленнее. Он медленно надел фуражку. Одернул чуть мятый китель. Прочистил горло.
— Все вас ждут, — напомнил я.
Он молчал. Смотрел на меня. Потом выдохнул — длинно, шумно, будто из него выходил весь тот ужас, что накопился внутри.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Ты прав.
Он выпрямился. Ненужным движением еще раз одернул уже и без того поправленный китель. Провёл рукой по лицу, вытирая остатки влаги. Повернулся к столу.
— Значит так, — голос его звучал уже твёрже. Был он хрипловатый, еще несколько дрожащий. И все-таки звучал твёрже. — Замбой Зайцев, назначаю вас командиром группы.
— Есть, — приосанился Зайцев.
— Селихов — его заместитель. Возьмете первое и второе мотострелковые, — Чеботарёв глянул сначала на Егорова, потом на Горохова. Протер все еще мокроватые глаза рукавом. — Командирам отделений подготовить бойцов.
— Есть.
— Есть, товарищ старший лейтенант.
— Есть.
— Задача: найти пропавший БТР. Если живые — спасти. Если… — Чеботарёв запнулся, — если нет — забрать тела. Действовать по обстановке. Связь каждые полчаса. Если что-то пойдёт не так — запрашивайте подмогу. Я вам кого-нибудь.
Он замолчал. Обвел всех взглядом.
— Вопросы есть?
Вопросов не было.
— Хорошо, товарищ Коршунов, — он глянул на замполита.
— Я.
— Оповестить мобильный пост на дороге. В случае чего — они выступят резервом. Выйти на связь с ближайшими постами. Сообщить, пусть будут готовы перекрыть дорогу, если мобильному посту придется выступить в качестве подкрепления.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — кивнул Коршунов.
— И еще. В зоне ответственности заставы, возможно, находятся враждебные бандформирования, — он выпрямился. Потом тревожно выдохнул. И решился: — Потому приказываю объявить тревогу.
Два БТРа шли по дороге один за другим. Они ползли в загустевших сумерках, словно огромные насекомые. Держались на расстоянии в тридцать метров. Фары вырывали из сумеречной серости серую пыль, редкие кусты, камни. Звезд на небе показалось еще совсем мало, и с каждой минутой крепнущая темнота обкладывала степь так плотно, что, казалось, еще полчаса, и не увидишь собственной руки.
Я сидел на броне впереди идущей бронемашины. Выглядывал из-за башенки, прикладывал к глазам ночной прицел, стараясь осмотреть еще видневшуюся на общем фоне дорогу. У ног лежал подсумок с рацией.
Рядом, на самом краю брони, устроился Горохов. Остальные — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ и Мулла — рассредоточились кто где. Клещ, кажется, даже не дышал, вцепившись в свой автомат. Мулла, наоборот, сидел с каменным лицом, только глаза поблескивали в темноте.
  
— «Рубин-2» «Рубину-1», на связь, — сказал я в гарнитуру рации. Голос мой прозвучал негромко, но в наушнике отдался гулко. — Проверка связи. Как слышно?