В погоне за камнем (СИ)

— Ну? — Штык усмехнулся, обнажив кривоватые зубы. — Чего слышал?
— Джинны тут водятся, — Клещ оглянулся на темноту и понизил голос. — Не простые, ветряные. Они путников с тропы сбивают, голосами манят. Особенно по ночам. Слышишь зов — не оборачивайся. А то уведут в пропасть, и поминай как звали.
Он говорил и сам пугался. Я видел это по тому, как дёргался его кадык, как пальцы, сжимавшие колени, мелко подрагивали.
  
Штык захохотал. Громко, раскатисто.
— Джинны! — он утёр слезу. — Ты бы ещё про мертвую невесту рассказал! Тут в одном кишлаке, говорят, девку закопали живьём за то, что с нашим загуляла. Так знаешь, чего местные городят? Вроде она теперь по ночам ходит, плачет, своего жениха ищет. А находит — за собой уводит. Да только знаете, братцы, в чем штука? Они говорят, деваха в любом шурави жениха своего видит. Ну… Кто холостой.
Он подмигнул Клещу, скалясь:
— Смотри, Клещ, как бы она за тобой не пришла! Ты ж у нас, вроде, совсем холостой. Невесты у тебя нету.
— Да иди ты в баню, Штык, — разозлился Клещ, и тем самым вызвал у Штыка новый прилив хохота.
— Смейтесь, смейтесь, — вдруг подал голос Кочубей.
Все обернулись к нему. Он по-прежнему смотрел в огонь. Глаза его, узкие, всегда прищуренные, в свете пламени казались двумя тлеющими угольками.
— А я в прошлом году, когда еще на заставе служил, в дозоре был, — продолжал он всё так же ровно, будто нехотя. — Слышал, как в ущелье кто-то плачет. Тоненько так, по-бабьи. Мы пошли проверить — никого. Только шакалы. А шакалы так не плачут.
Он замолчал. Тишина повисла над костром. Слышно было только, как потрескивают ветки да где-то далеко, на холме, перекликнулись дозорные — коротко, условным.
— Слыхал я про такое, — Штык посерьезнел. — Даже могу сказать, что это было.
— И чего ж? — недоверчиво глянул на него Кочубей.
— Клещ-то был! — рассмеялся Штык. — Ныл, что он бабьим вниманием обделенный!
— Да иди ты в задницу! — разозлился Клещ и даже сделал вид, что собирается запустить в Штыка своей банкой тушёнки.
Штык, смеясь, прикрылся руками. Даже Кочубей ухмыльнулся. Только Пихта всё еще сидел с каменным лицом.
— Да угомонитесь вы, — голос Горохова прозвучал неожиданно. — Кончайте балаган.
Он сидел в тени, и я видел только его силуэт — широкие плечи, автомат, лежащий на коленях. Но голос его был усталый. И не слышалось в нем совершенно никакой обычной гороховской злобы.
Бойцы тут же притихли.
— У страха глаза велики, — проговорил он. — Там, где джинны, там или ветер, или душманы. А бабкины сказки бросьте.
Клещ хотел возразить, но передумал. Только голову в плечи втиснул.
Пихта, сидевший рядом с ним, молчал всё это время. Он вообще редко говорил. Только смотрел. Сейчас он смотрел в темноту за костром, и я видел, как напряжена его спина.
Я доел тушёнку, вытер нож о штанину, убрал. Сидел, слушал. Холод понемногу пробирался под китель, но вставать не хотелось. Тело налилось свинцом после всего дня, после боя, после марша.
Подошёл Зайцев. Я услышал его шаги по осыпающейся гальке ещё за пять метров. Тяжёлые, усталые. Он опустился рядом со мной, и я почувствовал запах табака и пота.
— Связь с заставой была, — сказал он тихо, чтоб только я слышал. — Чеботарев доложил в мангруппу. Приказ — пленных доставить на заставу как можно быстрее. Утром, чуть свет, выдвигаемся. До обеда должны быть на месте.
Он немного помолчал. Приподнял подбородок, словно бы подставляя лицо слабому прохладному ветру. Потом заговорил вновь:
— Че-то впутались мы в какую-то блуднину, Селихов. Чеботарев весь на нервах. Да и видал? После того, как те сукины сыны америкоса на дороге взяли, у нас тут все вон как забегали. Что ни день, то два-три вертолета. Такого давно уже не бывало. У нас квадрат относительно других спокойный.
Он помедлил. Будто бы задумался.
— Американца, что ли, ищут?
— Возможно, — проговорил я. — Но какой смысл сейчас об этом думать?
Замбой приподнял бровь.
— Как какой? Видать, кончилась наша «спокойная жизнь». Кончилась чеботаревская слепая стабильность.
— А ты что, против?
Зайцев обернулся. Глянул на бойцов первого стрелкового, сидевших у костра и о чем-то болтавших.
— Не знаю, Саня, — признался он. — Хреновое у меня предчувствие. Хреново эта история с амером началась, и хреново закончится.
— Не думай об этом, командир, — я опёрся спиной о колесо, прикрыл глаза. — Сейчас наша главная задача — довезти языка. А там глянем, Вадик. Там глянем.
  
Глава 21
 
Добежав до земляной осыпи, я, не думая ни секунды, нырнул за нее. Сапоги заскользили по камням. Зашуршала осыпающаяся земля. Когда я залег за насыпью, то замер. Вскинул автомат. А потом — дал очередь в туман.
Автомат протрещал так, что чуть уши не заложило. Эхо его выстрелов присоединилось к гулкому звуку огневого боя, не прекращавшегося где-то в тумане.
— Держитесь, братцы, — проговорил я негромко, выцеживая в молочно-белой пелене тумана блуждающие тени. — Я быстро. Быстро найду его. И вернусь за вами.
Я еще раз глянул вдаль, но не смог ничего рассмотреть. Тогда обернулся, норовя спуститься по осыпи вниз. И замер.
Внизу, на самом дне каменистой канавы, куда вела осыпь, оказался труп. Он был одет в грязное, рваное тряпье и лежал на животе. Колпак капюшона, скрывавшего его голову, едва заметно подрагивал на холодном ветру. Лишь очень худые, очень смуглые, израненные руки и ноги торчали из-под тряпья чуть выше локтей и коленей.
Я нахмурился, но все равно принялся спускаться. А потом труп зашевелился. Застонал.
— Аагх… Мама…
— Наш, русский, — проговорил я тихо и ускорился, — живой, значит.
Я съехал к нему по осыпи на ногах.
— Э, браток, ты как? — Опустился я рядом на колени. — Живой? Идти можешь?
Он пошевелился, слабо. Потом закашлялся.
Свежих ранений я у него не заметил. Лишь общее истощение.
— Какая часть? Какое соединение? — проговорил я и попытался его перевернуть.
Тот подался с трудом, но перевернулся на бок. На его худое лицо упал капюшон.
— Давай так, — проговорил я, снимая с пояса фляжку. — Дам тебе воды. Потом тут посидишь. У меня дело есть. А чуть позже мы за тобой вернемся, ферштейн? На вот, попей…
Я отодвинул его капюшон с лица. И обомлел. На меня смотрел мой брат Саша. Лицо у него было худое до невозможности. Изуродованное шрамами и ожогами. На лысом черепе зиял большой, плохо заживающий рубец.
Брат не смотрел на меня. Казалось, на это у него не было сил.
— Саня, — я схватил его, притянул к себе, заглянул в лицо, — Саня, это я Пашка, слышишь меня?
Он, казалось, не слышал. Лишь стонал и закатывал глаза, приоткрыв сухие, рваные губы.
Я выругался матом. Несколько секунд мне понадобилось, чтобы взять себя в руки.
— Так ладно, — проговорил я и поднырнул ему под руку, собираясь закинуть изможденное тело брата на плечи, — приготовься, братик. Сейчас выходить будем.
Но не успел я ничего сделать, как его костлявая рука вцепилась мне в ворот кителя. Я замер. Хватка оказалась такой сильной, словно держал меня не истощенный человек, а крепкий девяностокилограммовый борец.
— Зачем ты пришел, Паша? — прохрипел Саня не своим голосом.
— За тобой, брат, — проговорил я, схватившись за вцепившуюся в мою одежду руку, — я тебя не оставлю. С того света достал, а уж на этом и подавно найду.
— Зачем ты пришел, брат? — повторил он, уставившись на меня.
Мне показалось, что лицо его напоминает череп. Белки глаз стали какими-то болезненно-желтоватыми. Не человеческими.
— Потом поговорим, Саня, — ответил я, — ты бредишь. Отпусти. Нужно уходить.
  
Но он не отпустил. Вместо этого схватил меня за плечо свободной рукой.
— Зачем ты пришел, брат? — прошипел он уже злее. — Мало тебе было моей смерти? Так ты решил, чтоб я мучился в рабстве?
— Ты бредишь, Саша, — похолодел я голосом, — пусти.