В погоне за камнем (СИ)

Стоун прищурил припухшие глаза. Засопел.
— Вижу, тебя повысили, да? В прапорщики заделался?
Я не ответил. Только смотрел в упор, оценивая обстановку. Фокс справа, Тихий слева. Карим за спиной, в доме. Стоун один, без оружия. Сарай приоткрыт.
— Ты один? — спросил я, не меняя позы.
Стоун усмехнулся. Усмешка вышла какой-то дерганой, нервной. Ненастоящей.
— Не веришь в судьбу, значит? — сказал он. — Зря. Я вот за эти полгода поверил во многое, от чего раньше, до Афганистана, просто бы отмахнулся. Посчитал бредом сумасшедшего.
  
— Ты один? Отвечай на вопрос, — повторил я жёстче.
Стоун колебался. Но колебался совсем недолго — бывший специальный агент ЦРУ понимал, что врать бесполезно. Да, признаться, мне казалось, что врать он и не собирался. А колебался по какой-то другой, пока что неизвестной мне причине.
Стоун кивнул в сторону сарая:
— Нет. Там ещё один. Раненый. Тяжело. У него инфекция. Возможно заражение крови.
Я обернулся к Тихому. Тот замер у меня за спиной, уставившись на Стоуна. Молодое, почти пацанячье лицо солдата ожесточилось. Казалось напряженным. Черты его, всё еще несколько округлые, обострились. В его взгляде больше не осталось ничего от взгляда скромного и тихого мальчишки. Он весь обратился в одну сплошную сосредоточенность.
— Тихий. Уведи гончара в дом, — приказал я. — Доложи начальнику, что мы нашли двоих. Один вышел сам, второй — в сарае, лежит раненый.
Тихий кивнул. Кивнул четко, но несколько нервно, как кивают, когда очень хочется, чтобы всё это поскорее закончилось. Он схватил Карима за плечо, что-то сказал ему и подтолкнул в дом. Карим не сопротивлялся — шёл, как слепой, спотыкаясь на ровном месте, будто не видел, куда ставит ноги.
Не прошло и минуты, как они скрылись за дверью, и из дома во двор вывалились Чеботарев, Коршунов, а за ними — старейшина с родственниками.
Старейшина, увидев пистолет в моей руке, взвился, будто его ужалили. Он ткнул в меня пальцем, голос его сорвался на фальцет:
— Вы! Вы обманщик! Вы сказали, что будете без оружия! А вы!.. — палец упёрся в меня. — С пистолетом! Шурави нельзя верить! Я требую!..
Я оборвал его, даже не глядя:
— Молчите. Сейчас не до вас.
Фокс, стоявший чуть в стороне, сделал шаг к старейшине. Голос у него был тихий, но стальной:
— Уважаемый старейшина. Прошу вас, освободите территорию. Здесь опасно. Пройдите в дом.
Старейшина раздул щёки, замахал руками:
— Ты мне не указ, шурави! Я здесь хозяин! Это мой кишлак! Я…
Стоун, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Хмыкнул. Потом усмехнулся вслух:
— Слышь, старик, — обратился он к старейшине, и в голосе его зазвенела откровенная издевка. — Иди уже, а? Побереги свою чертову бороденку. И другим на нервы не действуй. А у меня от твоих визгов уже изжога.
Старейшина замер с открытым ртом. Его родственники переглянулись.
Чеботарев, видя этот цирк, наконец включился. Он подошёл к старейшине, положил руку ему на плечо — жест вроде бы дружеский, но достаточно жёсткий.
Старейшина аж вздрогнул, да так, что казалось, он вот-вот подпрыгнет, показав нам голые щиколотки.
— Уважаемый Мухаммед-Рахим, — начал Чеботарев удивительно спокойным, даже несколько бархатным голосом. — Прошу вас вернуться в дом. Мои люди обеспечат вашу безопасность.
В этот момент за его спиной, в дверном проеме, появились двое пограничников из подкрепления. Вооружённые автоматами, сосредоточенные, они встали по обе стороны от двери.
Старейшина увидел их. Гонор его улетучился мгновенно. Он что-то пробормотал себе под нос, но покорно развернулся и, поддерживаемый родственниками, скрылся в доме.
Чеботарев обернулся ко мне. Взгляд его метался от меня к Стоуну, к сараю. Он явно не знал, как действовать дальше. Сделал шаг к нам, открыл рот, чтобы что-то сказать…
Я поднял пистолет. Не целясь в Стоуна, но так, чтобы американец видел: ствол смотрит ему в грудь.
— Три шага в сторону, — приказал я Стоуну. — Отойди от входа.
Стоун поднял бровь, усмехнулся:
— Слушай, я безоружен. Тыкать в меня железкой нет никакой нужды. Просто…
— Молчать, — оборвал я. — Три шага в сторону.
Он пожал плечами — дескать, как скажешь — и сделал три шага в сторону. Теперь он стоял метрах в двух от стены сарая, открытый, без укрытия.
Я кивнул Фоксу:
— Фокс, арестуй его. Потом обыскать.
Фокс шагнул к Стоуну, стянул свой ремень, перепоясывавший китель, чтобы было чем связать американцу запястья.
И в этот момент в дверях сарая возникла другая, новая фигура.
Это был немолодой мужчина, лет пятидесяти. Он стоял, вцепившись обеими руками в косяк. А ещё — едва держался на ногах — тело его сотрясала дрожь, лицо было белым, как мел. На его фоне косматая, седеющая борода казалась угольно-черной. На высоковатом лбу старика, под реденькими волосами, блестела испарина. Он был одет в грязные шаровары и длинную белую рубаху. Я заметил на ней коричневато-красное пятно от сукровицы. Стоун не солгал. Старик и правда был ранен.
А ещё незнакомый мне старик казался немощным. Исхудавшим, почти совсем обессилившим. Но в глазах горела безумная, дикая решимость.
А в правой руке, судорожно сжатой, костлявой, он держал гранату. Это была Ф-1.
— Брось! — среагировал я, указав пистолетом на незнакомца, пока остальные, и даже Стоун, застыли в настоящем ступоре. — Брось гранату!
Старик что-то крикнул на дари. Слова его оказались хриплыми, срывающимися от напряжения всех его оставшихся сил. Но смысл их, этих слов, был ясен без перевода — это был предсмертный крик.
Душман весь напрягся. Пошатнулся, но вцепился левой рукой в кольцо чеки.
Я мгновенно вскинул пистолет, целясь ему в голову.
Чеботарев и Коршунов тоже схватились за кобуры, выхватывая табельное.
Кто-то из пограничников закричал:
— Брось! Брось гранату!
Старик не реагировал. Его пальцы напряглись, готовые выдернуть чеку.
Стоун, забыв про всё, резко обернулся и закричал на дари — гортанно, отчаянно:
— Накар макун! Забиулла, баз ист!
Потом повернулся ко мне. В его глазах я увидел не страх — отчаяние.
— Убери оружие! — голос его подрагивал. — Дай мне поговорить с ним! Он послушает меня! Только не стреляйте!
Чеботарев заорал:
— Никаких разговоров! Брось гранату, кому сказано!
Я слышал всё это краем сознания. Адреналин ударил в голову так, что время, казалось, потекло совсем иначе. Медленно, вязко, словно формалин. Но мой взгляд по-прежнему был прикован к человеку, которого Стоун назвал Забиуллой. К его пальцам. К тому, как напрягались мышцы его руки.
Вдруг Забиулла сделал глубокий вдох. Всё его тело собралось в пружину для последнего, решающего движения.
Мне показалось, что я вижу, как сухожилия на тыльной стороне ладони старика заиграли струнами, когда он приложил силу, чтобы вырвать чеку.
Я нажал спуск.
Выстрел во дворе прозвучал оглушительно. Гулко. Казалось, он изгнал все остальные звуки, что могли раздаваться здесь, во дворе. Нет, во всём кишлаке Чахи-Аб.
Пуля вошла точно в лицо незнакомцу. Угодила под глаз, чуть левее носа. Забиулла упал на спину, не издав ни звука. Граната выскользнула из разжавшихся пальцев и покатилась по земле.
— Ложись! — истошно заорал замполит Коршунов и нырнул в пыль, потеряв фуражку. Чеботарев аж присел, не зная, что делать.
— Нет нужды, — холодно проговорил я, не сводя взгляда с опешившего Стоуна.
Я сделал несколько шагов вперёд, поднял гранату. Чека была на месте. Лишь на пару миллиметров сместилась в сторону. Я вернул ее в полностью безопасное положение.
Забиулла лежал у порога сарая, раскинув руки. Кровь медленно растекалась по пыльной земле. Сразу впитывалась в нее, тёмная, почти чёрная в сумерках.
  
Стоун стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело. Лицо его было каменной маской. Но мне показалось, что я видел, как дёрнулась мышца под его глазом. Как он едва заметно сжимает и расслабляет кулаки. Он был в шоке.