В погоне за камнем (СИ)

Я обернулся.
— Это ты к чему?
— К тому, — фельдшер сунул бычок в банку из-под тушёнки, — что на заставе у всего личного состава настроение приопущенное. Они там, за забором, всегда как на иголках. Смерть за каждым камнем ждут. Тут, выходит, что и на заставе полной грудью не подышишь. Гороховские не дают.
Фельдшер отвернулся.
— А начальник наш ничего с этим не делает. Боится. Ну ничего, может, вы чего сделать сможете. Или, может, как начальника сменят, так дело лучше пойдёт.
  
— Что значит, сменят? — спросил я, вопросительно глянув на Чумакова.
  
Глава 11
 
Я вышел из землянки фельдшера и остановился на пороге, щурясь от солнца.
Мда… Слухи про Чеботарёва расползались по заставе быстро. Чума сказал, что по заставе шепчутся: особисты угрожают начзаставы снятием с должности. Хотят сделать его крайним за потерю Стоуна. За ночной бой. За Тихого.
Я вобрал в грудь побольше утреннего, еще пока прохладного воздуха. Потом пошёл через плац. Ноги несли сами, а я думал. Думал о том, в какую «веселую» компанию и ситуацию попал в очередной раз.
Особисты — люди умные. Им нужен стрелочник, на которого можно повесить всё и сразу. Повесить, чтобы отчитаться перед начальством: «Вот, мол, командир оказался не на высоте, не справился, мы приняли меры».
А что касается Чеботарёва… Он не плохой человек, нет. Просто не на своём месте. Вернее сказать — не дорос до него. Слишком быстро он оказался в пламени войны. Так быстро, что даже не успел привыкнуть. Сначала не успел, а потом не смог. И сделал то, что велел ему его инстинкт самосохранения — решил не высовываться. Сделался пассивным.
Но армия штука сложная. И суровая. Здесь по шапке получить может не только инициатор. Но и тот, кто не может или не хочет себя защитить. Тот, кто пассивен.
Если подумать, что дедовщина, что уставщина — в сути своей очень похожие явления. Только в первом случае главенствует грубая сила и солдатский обычай, а во втором — устав и закон. А еще — зачастую выше ставки.
Я шёл по свободному от солдат плацу. Солнце уже припекало затылок, шея под воротником взмокла.
Чеботарёв, конечно, не подарок. Мягкий, нерешительный, вечно сомневающийся. Я видел таких. Они до последнего тянут, а когда приходит время принимать решение — ломаются. Но если его сейчас снимут, кого пришлют?
На ум сразу пришла занятная история из прошлого. Летом, перед последним классом школы, мой брат Саня загулял с девчонкой — городской, откуда-то из Ленинграда. Приехала она к сестре в нашу станицу на лето.
Любовь у них тогда была, хоть стой, хоть падай. Ну и что думаете? Под конец каникул, когда ей нужно было уезжать, притащил Сашка ее домой, к родителям. Ну и объявил всем, что следующим летом, перед армией, женится на этой девчонке.
Папка тогда только хмыкнул. А у мамани лицо побелело так, что сделалось, как мука.
Сашка-то девчушку эту от них все лето скрывал. Только я знал, с кем он гуляет.
А девчонка нам, деревенским пацанам, казалась каким-то инопланетянином: высокая, худенькая, широкие джинсы-варенки на бедрах болтаются. Волосы обесцвечены химией. На плечах — джинсовая жилеточка с нашивками AC/DC, Pink Floyd и USSR. На тоненьких запястьях самодельные фенечки.
И держалась она иначе. Не как наши, станичные девчонки: скромные, с особенной деревенской статью. С самого детства, казалось, готовые к тяжелой станичной жизни.
Эту девчонку звали Лерой, и она была другой. Казалась легкой и даже легкомысленной. Открытой.
Тогда именно эта ее инаковость и привлекла Сашку. Пусть он сам того не понимал.
Когда Сашка Леру увел, маманя принялась причитать, мол, Сашка хочет в хату городскую сумасшедшую привести. А папка ее успокаивал, мол, да детишки они еще. Лерка эта уедет, и забудет его. «А если даже и нет, — сказал он тогда, — то радуйся, что у этой хоть руки-ноги на месте. А следующая, вообще может хуже быть».
Вот и со следующим начальником заставы так же. Не поймешь, чего от него ожидать. Может быть и хуже.
К полудню я направился к землянке КП. Дверь была прикрыта неплотно — видно, что кто-то заходил последним и не прижал как следует. Изнутри доносились голоса.
Я замер. Нет, я не хотел подслушивать. Просто шаг замедлился сам собой, когда я услышал интонации. Один голос — срывающийся, усталый, почти отчаявшийся. Второй — глухой, сдержанный, но твёрдый.
Это были Чеботарёв и Зайцев.
— … всё, Иван. Я решил. Пишу рапорт, — голос Чеботарёва звучал так, будто у него вырвали что-то важное из груди. — Хватит с меня.
— Семён, не дури, — это был Зайцев. Он говорил спокойно, рассудительно, но с металлом в голосе. — Ты сейчас рапорт напишешь — и что? Думаешь, легче станет?
— Легче не легче, — Чеботарёв хмыкнул горько, безрадостно. — Этот майор мне прямо сказал: «Вы, товарищ старший лейтенант, либо берёте ответственность на себя и пишете объяснительную, либо мы помогаем вам освободить место для более решительного командира». Ты понимаешь? Он меня в угол загоняет.
— Ты не видишь, что ли? — голос Зайцева стал жёстче. — Он тебя пугает. Языка упустили, а теперь им нужен виноватый. Если ты сейчас рапорт напишешь, ты сам себя виноватым назначишь. И с концами.
— А я не виноват⁈ — Чеботарёв сорвался почти на крик. Я услышал, как что-то стукнуло о стол. — Я командир! Я принял решение ехать! Я не послушал Селихова! А он, умный мужик! Предлагал ждать БТР в кишлаке! Я… я…
— Ты принял решение в условиях неполной информации, — перебил Зайцев. — Мы все его приняли. И потеряли Тихого. И упустили Стоуна. Но если ты сейчас сломаешься, ты подставишь не только себя. Ты подставишь всех, кто был с тобой в том бою. Особисты начнут копать под каждого, кого сочтут подозрительным. А, сам знаешь, эти вечно всех подозревают. Служба у них такая.
Чеботарёв молчал. Я слышал только его дыхание — тяжёлое, с хрипом, будто он пробежал километр по жаре.
— Я ничего не хочу, Ваня, — сказал он наконец. Голос его стал тихим, почти безжизненным. — Я хочу, чтобы это всё кончилось. Я не гожусь для этой службы. Я всегда это знал. Мне бы в штабе бумажки перебирать, а не людьми командовать… Б-боюсь я… Понимаешь?
— Бояться не стыдно, Сеня, — Зайцев вздохнул. Я представил, как он сидит там, у стены, сцепив пальцы, и смотрит на Чеботарёва своими усталыми, но всё ещё твёрдыми глазами. — Стыдно — трусить. А ты не трусил. Ты в тот раз под пули полез вместе со всеми. Ты не спрятался за их спины. Это уже дорогого стоит… Не губи себя.
Я постоял ещё секунду. Потом подошёл к двери и стукнул три раза. Отрывисто, громко.
Внутри все мгновенно стихло. Немного погодя прозвучал как бы запоздалый голос Чеботарёва:
— Да… войдите!
Я толкнул дверь, пригнул голову в низком проёме и вошёл.
В землянке было душно. Пахло табаком, бумагой и человеческим потом.
Чеботарёв стоял у стола, опершись на него руками. Лицо его сделалось красным, на лбу выступила испарина. Китель начзаставы был расстегнут. Фуражк валялась на столе. Он смотрел на меня так, будто я застал его за чем-то постыдным.
Зайцев сидел у стены на табурете. На его усталом лице красовались большие мешки под глазами. Но взгляд все равно оставался спокойным. Он перевёл его с Чеботарёва на меня и обратно. Ничего не сказал.
Я взял под козырек.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? Журнал учёта ГСМ за прошлую неделю на подпись.
Чеботарёв смотрел на меня несколько секунд, потом перевёл взгляд на журнал, который я положил перед ним. Рука его, когда он взял ручку, заметно дрожала. Расписался он криво, почти не глядя. Закрыл журнал, отодвинул ко мне.
  
— Всё?
Я забрал журнал, но не ушёл. Стоял, смотрел на него в упор.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос не по службе, — проговорил я спокойно.
Чеботарёв поднял глаза. В них была настороженность и усталость. Такая глубокая, что дна не видно.