В погоне за камнем (СИ)

— Чего? — Горохов глянул на меня исподлобья.
— При условии, что ты не убийца, Дима.
Горохов опешил. Его глаза округлились. Широкое, округлое лицо на мгновение вытянулось.
— Да кто ты такой, чтобы припоминать мне того прапора? — проговорил он негромко, и даже как-то удивлённо. Так, словно бы его оскорбили до глубины души. — Кто ты такой? Ты… Ты Тихого угробил… Что ты, что офицеры. Вы все одним миром мазаны. Только и умеете, что людей гробить. Приказом, бумажкой, глупостью своей. А ты мне за Пожидаева?
  
— Заткни хайло, — похолодел я тоном.
На миг мне показалось, что Горохов на одно единственное мгновение испугался моего голоса. Он едва заметно отклонил корпус чуть назад, приподнял брови, но почти сразу взял себя в руки.
— Что? Правда глаза колет? — зло сказал он. — Если б не ты…
— Закрой хайло, — повторил я уже спокойнее. — Тихий, не смотри что молодой, а умней тебя. Он знал, за что воюет. Ты — не знаешь. Он знал, на что идёт, и шёл без страха. Потому что было надо. А ты — играешь в местного королька, Дима. Играешь, потому что боишься того, чего не боялся Тихий. А значит, не имеешь права попрекать его смертью меня или кого бы то ни было ещё. Понял?
Слова вырвались сами. Не как укор — как констатация. Я не хотел его задеть, просто сказал то, что думал.
Он вздрогнул.
Будто я ударил его. Будто ножом полоснул. Лицо его перекосилось, кулаки сжались ещё сильнее, и он подался вперёд, нависая над столом. Глаза его налились злым, горячим блеском.
— Не смей, — выдохнул он. Голос его стал тихим, но в этой тишине звенела сталь. — Не смей мне про Тихого. Это ты его взял. Ты привёл его туда. Ты не вернул.
Я смотрел на него в упор. Не отводил взгляд.
— Понял? — повторил я холодней и вкрадчивей.
Он вскочил.
Резко, будто пружина разжалась. Табурет с грохотом опрокинулся, ударился о стену. Горохов стоял надо мной, тяжёлый, злой, сжимая кулаки. Дышал тяжело, ноздри его раздулись. Я видел, как ходит ходуном его кадык, как вздуваются жилы на шее.
Я не шелохнулся. Сидел, смотрел на него снизу вверх. Ждал.
Он замахнулся.
Я даже не моргнул. Смотрел прямо в его глаза, тёмные, злые, и по-прежнему ждал.
Кулак замер в воздухе. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, нет. Скорее растерянность. Будто он сам не знал, что делать дальше.
— Бей, — сказал я тихо. — Легче станет?
Рука его дрогнула. Опустилась.
Он отшатнулся, будто я ударил его первым. Сделал шаг назад, ещё один. Упёрся спиной в дверь. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня. Взгляд его метался — по стенам, по ящикам, по столу, по лампе, — и ни на чём не мог остановиться.
— Пожидаев… — вдруг выдохнул он, словно не зная, чем меня можно задеть за живое. Голос сорвался, стал хриплым, чужим. — Пожидаев тоже думал, что лучше знает. Тоже лез, куда не просили. И что? Один в горах…
Он осекся. Замолчал так резко, будто язык проглотил. Лицо его дёрнулось — я видел, как он стиснул зубы, как заходили желваки под скулами.
Боль. Настоящая, живая боль мелькнула в его глазах и спряталась, ушла глубоко внутрь, в ту самую темноту, куда он прятал всё, что не хотел показывать.
Я смотрел на него и молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что любые слова сейчас были лишними.
Он стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел куда-то в пол. Руки его, только что сжатые в кулаки, безвольно висели вдоль тела. Весь он вдруг стал меньше, будто сдулся, будто из него вышел весь воздух.
— Я не Пожидаев, — сказал я негромко.
Он поднял голову. В глазах его — я увидел пустоту и усталость. Они были так глубоки, что дна не видно.
— Все вы одинаковые, — ответил он тихо. — Пока вас на излом не возьмут — не поймёте.
Он отвернулся. Рванул дверь, не глядя, и вышел в ночь.
Дверь захлопнулась. Ступеньки скрипнули под его сапогами, потом стихли.
Я остался один.
Лампа всё так же коптила, отбрасывая на стены пляшущие тени. Генератор гудел за стеной — ровно, монотонно. Где-то далеко перекликались часовые.
Я посмотрел на конверт. На письмо брату, которое так и не ушло. Край его был помят, на сгибах проступили белые полоски.
Я положил конверт на стол. Прижал ладонью. Потом убрал в нагрудный карман.
Завтра будет новый день.
* * *
Горохов, злой, буквально-таки разъяренный, застыл перед входом в землянку своего отделения. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы взять себя в руки.
Слова этого прапора Селихова не шли у него из головы. Ему казалось, что Селихов несёт какой-то бред. Что он сам не знает, что говорит. Ведь всё же просто, ведь так? Селихов взял Тихого без его, Горохова, разрешения. Взял, и тот погиб. Ведь очевидно, кто в этом виноват! Селихов же!
Но в глазах прапорщика вины он не увидел. Увидел нечто другое. Нечто странное — уважение? Уважение к смерти Тихого? К его поступку? Но и это показалось Горохову бредом. Тихий погиб, и больше ничего. Его просто нет. Нет среди живых. Нет среди «своих». И точка.
И всё же что-то глубоко в душе Горохова шевельнулось от слов прапорщика. Что-то, что заставило Горохова вновь, как тогда, в день, когда погиб Пожидаев, почувствовать себя виноватым. Почувствовать неправым.
Горохов был солдат. Мысли его были просты, логика прямой и сугубо практичной. И объяснить самому себе, почему же он чувствует вину, Горохов не мог. И потому это странное, инородное чувство быстро сменилось другим, привычным. Оно сменилось яростью. Холодной, расчётливой. Такой, с которой бьют врагов. Бьют душманов.
Горохов выдохнул. Потом вошёл в землянку и сразу почувствовал ещё кое-что привычное — запах. Запах своих. Запах пота, портянок, оружейной смазки и табака — всё вместе, замешанное на сырости земляных стен и копоти лампы. Родной запах. Здесь он был хозяином. Здесь всё было по его правилам.
Он закрыл за собой дверь, привалился спиной к косяку. Обвёл взглядом отделение.
Фокс сидел на нарах, прислонившись спиной к стене. Автомат положил на колени, пальцы поглаживают цевьё. Лицо его было каменное, только изредка желваки ходили под скулами.
Рядом, чуть поодаль, устроился Громила. Здоровяк сгорбился, будто на плечи мешок с песком положили. Смотрел в пол. Рука его висела на перевязи, но он её не берёг — она просто лежала как есть, тяжело, неловко. Так, будто ему было плевать на свою рану.
Штык и Кочубей сидели за столом. Штык — коренастый, с грубым лицом и короткими пальцами, похожими на обрубки. Кочубей — молчаливый, узкоглазый, с вечно прищуренным взглядом. В углу, на ящике из-под патронов, пристроились ещё двое — Клещ, мелкий, шустрый, с бегающими глазками, и Мулла, круглолицый, с редкой бородёнкой, которую он отращивал уже полгода, и все над ним смеялись. Седьмой из них — Пихта, длинный, тощий, вечно молчащий, сидел на нарах в глубине, поджав ноги, и делал вид, что чистит автомат.
Семь человек. Его отделение. Его семья. Которую этот прапор начал раскалывать.
Горохов молча прошёл к столу, отодвинул Штыка плечом, сел на освободившееся место. Штык не обиделся — привык. Пододвинулся ближе к Кочубею.
Тишина висела в землянке густая, как смола. Только лампа потрескивала да где-то за стенами всё ещё гудел вдали генератор.
Горохов достал папиросу. Прикурил от спички — наклонился, затянулся. Выдохнул дым в потолок.
— Ну? — сказал он. — Чего молчим?
— Я спросить хотел, Битый, — спросил было Мулла, назвав Горохова его позывным, который, как правило, осмеливались использовать только в первом стрелковом, — а как быть с местом Тихого? Мы тут с мужиками подумали, пускай его койка за ним останется, а? Ну, мужики?
  
Остальные, кроме Фокса и Громилы, заговорили, закивали, мол, они за. Нужно о молодом в их отделении какую-то память оставить.
Горохов не ответил. Он лишь смотрел в стену перед собой, и, казалось бы, даже не слышал своих людей.
— Значит, так, — заговорил он вместо ответа. Заговорил негромко, но строго, по-командирски. — Вы двое, — кивнул на Фокса и Громилу, — пошли за прапором без моего приказа. Вы знали, что я не велел с ним якшаться. Знали — и пошли. Тихий погиб. И вы в этом виноваты не меньше, чем сам Селихов.