Мерзавцы! Однозначно (СИ)

Немец был довольно неприятным типом лет тридцати — в круглых очках, с жиденькими волосёнками, длинным, хоть и нееврейским носом, кривил губы в гримасе брезгливости. Встреть такого на улице, ни за что не скажешь, что это сам Эрнст Хейнкель, гений мирового авиапрома.
Седов отправил Мэри за чаем для всех четверых, сам кивнул Бонч-Бруевичу:
— Грузи, раз привёл.
Тот вряд ли знал глагол «грузи» в этом значении, но догадался и начал спич о неизбежности создания собственного самолётостроения.
  
— А, помню. Летал на «Илье Муромце». С тех пор не взлетаю выше ступеньки вагона поезда, — осадил его Президент. — Надеюсь, речь не идёт о возобновлении выпуска этих каракатиц?
Сикорский обиделся.
— Зря вы так, товарищ Президент. Для того времени, начала войны, самый передовой аэроплан в мире. Но многое что изменилось. России нужны массово и военные, и цивильные модели аэропланов.
— Самолётов, — отчеканил Седов. — Хватит кланяться перед иностранщиной, свои слова имеются. Герр Хейнкель! Что вы предложите?
Последние слова прозвучали по-немецки, и очкарик незамедлительно разлепил рот:
— Нам известно, что в Версале вы, герр Президент, заняли наиболее взвешенную позицию по поводу ограничения прав Германии на создание военной техники. Потеря колоний и Восточной Пруссии, непомерное долговое время, последствия войны и беспорядков вызвали гросс-кризис. Я уверен, что в ближайшие годы мы не получим заказы и на гражданские аэропланы.
Он развил мысль, что до 1914 года авиация воспринималась исключительно как спорт и развлечение, в войну — как оружие, но теперь пришло время пассажирских и почтовых перевозок. Сикорский, владевший немецким, кивал и поддакивал.
Хейнкель подгрёб к самому главному — созданию в России некого конструкторского центра для создания аэропланов на нужды обеих стран.
— Не пойдёт! — сразу осадил его Седов. — Мы подписали Версальский договор, зачем же России нарушать его — сразу и явно? Давайте же лучше подпишем концессию и учредим предприятие с российским государственным и германским частным капиталом. Пусть создаёт самолёты и производит.
Он видел, что с капиталами на первый взнос у Хейнкеля не богато. Тем лучше, проще оставить у русских контрольный пакет. Часть акций можно отдать Сикорскому, ушлый тип, денег точно наскребёт.
Тот сразу обозначил больную точку:
— Несколько инженеров и конструкторов — это одно. А много немецких рабочих не пригласим. Не любят у нас германцев.
— Городские обыватели побьют их камнями. И правильно сделают, нефиг. Но я знаю, где немцев не обидят! В Кёнигсбергской губернии. Как раз море рядом — испытывать гидропланы. А ещё флот очень заинтересован в самолётах для авианосцев. Как раз в программе на 1920 год перестройка двух сухогрузов под авианосцы.
Это была одна очень болезненная проблема, в милитаризованной по самые уши Российской империи, чьи императоры лелеяли мысль иметь армию и флот больше британских, громадная часть заводов жила за счёт казённых военных подрядов. Одно только распоряжение прекратить достройку в Николаеве четвёртого линкора типа «Императрица Мария» вызвало бурю протестов, вторую бурю — когда СНК не возобновил работы.
Но мощности — огромные, металла много, та же «Императрица Мария», если её поднять, что несложно, списанные старые броненосцы и крейсера. На разделку пойдёт и незавершённый корабль. Часть старого царского флота шла на модернизацию, четырём линкорам серии «Севастополь» предстояло стать тяжёлыми крейсерами с усиленным бронированием, передние башни с орудиями главного калибра разместятся — вторая выше первой, но одной башней придётся пожертвовать. Седов надеялся, что часть стапелей будет занята торговыми судами. И отдельно придётся организовывать изготовление подлодок, чья конструкция и начинка, по заверениям Крылова, выйдет лучше, чем у немок третьей серии.
— Михаил Александрович! — дёрнул он Бонч-Бруевича. — А перед тобой, дорогой ты наш Архимед, вырастает новая задача. Ты гордился, что радиостанция на аудионах вмещается в грузовик? Будь любезен не позднее 1920 года придумать радио для самолёта. Хотя бы большого о двух моторах. Разведчик должен сразу передавать в штаб — что увидел за линией фронта. Вдруг собьют? А так — передал, и уже не жалко… Шучу!
— Да, про моторы, — вспомнил Сикорский. — Придумывать самолёт многие горазды. А вот хороших моторов — мощных, лёгких и в то же время надёжных — удручающе мало. Нас выручали французские, но лишь до поры. И… при всём уважении, Леонид Дмитриевич, искровые передатчики стояли на русских аэропланах уже с самого начала войны. Не только на «Илье Муромце», на разведчиках «вуаузен» тоже.
Президент постарался скрыть смущение, уличённый в невежестве, его выручил немец, услышавший слово «мотор», не требовавшее перевода, и тут же предложил организовать концессию с фирмой BMW, дав возможность работать в России. Они-то сделают и авиационные, и автомобильные двигатели. Карл Рапп, их ведущий изобретатель-моторист, точно не откажется от визита в Москву для обсуждения контракта.
— Чёрный бумер, чёрный бумер, стоп-сигнальные огни, — промурлыкал Седов, обескуражив присутствующих. — Отличная идея! Не одним американцам осваивать русские возможности.
Авиаторы раскланялись и вышли, Бонч-Бруевич вернулся к столу Президента.
— Леонид Дмитриевич! Они вдвоём спелись прекрасно, но как дойдёт до дела — перегрызутся. Каждый имеет своё видение.
— Со временем учредим наркомат авиапрома, пусть Игорь рулит, не немец же. А самолётостроительную фирму разделим между ними. Как только люди Хейнкеля перестанут быть нужными — ауф видерзейн. Или принимайте российское гражданство. Учти, всё, что эти сумрачные тевтонские гении насочиняют, у нас должно и остаться. Про удовлетворение нужд обеих сторон — забыть как страшный сон. Это сейчас, когда гансов натянули на кукан, они милые и покладистые. А если с ними ещё раз воевать?
— Я понял, — промямлил Бонч-Бруевич, не задумывавшийся о таком обороте, как и большинство российских обывателей он тешился иллюзией, что мир пришёл надолго.
— Запомни ещё несколько имён: Курт Танк, Вилли Мессершмитт. Сумеем их перетянуть к нам — хорошо. Если нет…
Если нет, эти люди попадают в список подлежащих ликвидации наравне с Г-командой нацистов, зло подумал Седов, но учёному это знать не следует.
Когда Мэри убирала чайные приборы, невинно поинтересовалась: отчего в Россию не зовут британских новаторов. Удивилась резкой отповеди. Седову весьма не понравилось, что обе его постельные подруги вдруг обрели голос и начали высказываться о государственных делах. Шибко умной ему хватило Евдокии, больше не надо. В их советах нуждался менее всего, дела налаживались и шли в нужном направлении.
Открылось представительство «Братья Леман» в Москве, затем германское торговое представительство. Предложения о концессиях хлынули рекой. Россия, обременённая, но не раздавленная долгами, приросшая территориями, лишённая разрушительных внутренних конфликтов и выходящая на довоенный уровень экономики, была куда привлекательнее для дельцов, чем сильно пострадавшие Германия, Австрия, Венгрия, Болгария. Государственное финансирование проектов сохранилось, но больше не выбрасывались на ветер миллиарды рублей ради строительства не нужных в этот час огромных кораблей, на содержание и развлечение весьма обширной семьи Романовых, любивших закатить костюмированный бал, потратив на него сумму, равную годовому бюджету небольшой страны.
Считая, что привёл дела в относительный порядок, к концу августа Седов велел цеплять вагоны президентского состава к поезду, следующему по Транссибирской магистрали с пунктом назначения Харбин. За ними стучали на стыках рельс штабные вагоны. В одном из них находилась коротковолновая радиостанция, если остановить поезд и развернуть антенну на полную высоту, она должна была обеспечить связь с Москвой. Или Бонч-Бруевичу лучше застрелиться до возвращения Президента, если радиообмен сорвётся.
  
Брусилов, по статусу призванный решать проблемы пушками, всё же спросил: почему наша сторона не пыталась решить проблему с японцами дипломатическим путём. Седов, лениво поглядывая на проплывающие за окном степные пейзажи, процедил: