Господин следователь. Книга 3 (СИ)

— Вот, насчет сменного белья и полотенца ничем не могу помочь. Белье и прочее выдают осужденным, а вы пока подследственная. Подследственные получают все необходимое от друзей или родственников. Ваша подруга — Надежда, правильно? она в курсе, что совершив убийство Сомова вы сразу пойдете в полицейский участок?
— Не в курсе, — покачала головой Любовь Кирилловна. — Надя отговаривала меня от убийства, потом сказала, что если уж убью — то лучше сразу бежать. И не в Кириллов, а в Санкт-Петербург. Она мне даже денег дала.
М-да… Вот теперь у меня еще один подследственный вырисовался. Точнее — подследственная. Трудно было сказать, что все делала тайком от подруги? Так нет же, святая простота. И мне надо было вопрос по-другому сформулировать.
— Но хоть матушка-то подруги не знала? — с надеждой спросил я.
— Нет, Инна Матвеевна ни о чем не знала, — помотала головой экс-гувернантка.
— Слава богу. Иначе бы пришлось и старушку к суду привлекать.
Скрипнула дверь и в допросной появился младший городовой с кружкой в руках и бумажным кульком.
— Антон Евлампиевич просил прощеньица попросить — ни чашек, ни стаканов нет, все разбито, только кружки. — Поставив на стол чай, положил кулек и предупредил. — Чай горячий, пусть госпожа Зуева пьет осторожно. А тутотка, в картузе — сушка. Она, правда, твердая, но, если в чай бросить — размокнет.
Стаканов в полицейском участке нет. А из чего они водку пьют? Из кружек?
Бывшая гувернантка взяла кружку, прильнула губами к краю и, едва не разлила чай.
— Горячо! — пожаловалась она. — Губы себе обожгла.
— А вы осторожно, — посоветовал я. — Сушки пока в чай макайте, грызите, авось, кипятоки остынет.
Ложечку городовой не принес, макать сушки в чай пришлось прямо руками. Ничего, придется барышне привыкать.
Но, кое-как, глоточками, Любовь Кирилловна стала пить чай. Отпив немного, спросила:
— Вы сказали, что Инну Матвеевну привлекать к суду не станете. Получается, что Наденьку вы к суду привлечете?
— Если рассуждать чисто формально, привлекать вашу подругу к суду буду не я, а прокурор, — принялся я рассуждать, поглядывая на подследственную и прикидывая — успею ли закрыть лицо руками, если она, скажем, кинет в меня кружку с кипятком? — Моя обязанность открыть в отношении вашей подруги уголовное дело за недонесение о готовящемся тяжком преступлении. Возможно, что сообщи Надежда в полицию о ваших намерениях, это спасло бы жизнь вашему бывшему нанимателю.
Гувернантка кружкой в меня не бросила, обхватила ее ладонями и с горечью произнесла:
— Странная вещь — закон. Людей честных и благородных он наказывает, а на невинных, которые обращаются к нему за помощью, не обращает внимания.
— И тогда невинные — то есть, невиновные, берут исполнение наказания в вои руки? Но не слишком ли суровое наказание? И не слишком ли быстро?
— Нет, господин следователь, не слишком, — твердо заявила Зуева. — Не знаю, знакома ли вам книга одного выдающегося политика, но там четко сказано — наказание должно осуществляться сразу.
Кого она мне цитирует? Политик, написавший книгу? Пуффендорф? Нет, Макиавелли.
— А еще он сказал: «С врагом можно бороться двумя способами: законом и силой. Первый способ присущ человеку, второй — зверю», — процитировал я. Потом попросил: — Тогда, будьте так любезны — поясните ваши мотивы. Пока просто расскажите, без записи в протокол допроса. И без цитат выдающихся людей. Своими словами. Почему вы решили убить господина Сомова?
— Иван Александрович, посмотрите на меня, — предложила Зуева.
— Посмотрел. И что?
— Меня можно назвать красавицей?
Признаться, я слегка стушевался. То, что Любовь Кирилловна не красавица, это понятно. С другой стороны — а что такое красота? Кому-то могла и понравиться.
— Писаной красавицей я вас не назову, но красота — понятие относительно.
— Не нужно витийствовать, — отмахнулась бывшая гувернантка. — Я некрасива, денег у меня нет, поэтому выйти замуж мне нереально. Все, что у меня есть — это мое доброе имя, и умение преподавать детям математику, русский язык. Еще французский. Ну, всего понемножку, чтобы ребенок смог поступить в гимназию. Я вынуждена работать, чтобы прокормить и себя, и свою мать. И что? Господин Сомов одним махом лишил меня и моего имени, и возможности зарабатывать деньги. Кому нужна гувернантка, которую выкинули из дома, словно нашкодившую кошку? Будь я виновна, это было бы оправдано. Но я ничего не крала! И что мне теперь делать? Идти к кому-нибудь в содержанки или на панель? Пошла бы, но не с моей рожей. Идти в прачки или в швеи? Нет, это не по мне.
 
— Любовь Кирилловна, допускаю — вы невиновны. Но все-таки — почему вы так поспешили? Ну, смотрите сами. Если судить по вашей жалобе, Сомов обвинил вас в краже второго января, четвертого вы обратились в Окружной суд. Я получил задание шестого. Дважды пытался вас застать, но вы отсутствовали. Со слов матушки вашей подруги, вы искали работу.
— Да, искала. Но кто возьмет без рекомендаций? К тому же, я изложила суть своей жалобы, что еще от меня требуется? Вам следовало допросить Николая Сергеевича Сомова, его прислугу. Что же еще?
— Любовь Кирилловна, — сказал я, стараясь не психануть. — Да, вы изложили суть свой жалобы, но у меня, как у следователя, сразу возникло очень много вопросов. Чтобы допрашивать Сомова, всех прочих, мне нужно было вначале разобраться с массой деталей.
— Какие детали вам нужны? Я все написала. А вы не приняли никаких мер.
Боже, дай мне терпения. Но если сейчас я начну нервничать, как моя подозреваемая, ничего хорошего не выйдет.
— Допустим, к Сомову я съездил, но поговорить мне с ним не удалось, — сказал я. — Со слов дворецкого — барин болен. Что за болезнь — тут и без доктора понятно. Как я мог о чем-то допрашивать невменяемого человека? Опять-таки — мне много неясно. Вы указали, что кольцо нашли в вашей постели. В постели — где именно?
— Я не знаю. Я вернулась с прогулки вместе с Ильей, отправила мальчика в детскую, сама пошла в свою комнату, а в коридоре ко мне подбежал Николай Сергеевич, начал кричать — мол, вы воровка, в вашей постели нашли кольцо. Я тоже стала на него кричать.
— То есть, самого кольца вы даже не видели? Сомов вам его не показал?
— Нет. Он мне приказал собрать свои вещи и убираться. Мол — вызову полицию. Я ответила — хорошо, вызывайте. А он затолкал меня в мою комнату, вытащил мой чемодан и начал скидывать в него мои вещи. Их не так и много. Я не выдержала, оттолкнула Николая Сергеевича и стала сама собираться. Потребовала, чтобы он заплатил мне жалованье за два месяца, а так, как, ничего не воровала, должен дать мне рекомендации, а иначе я пойду жаловаться. Хозяин только захохотал. Мол — воровкам рекомендации? И жалованье? И кому, дескать, вы отправитесь жаловаться? Я забрала чемодан и ушла. А что мне было делать?
— Вы правильно поступили, что ушли, — кивнул я. — Жаль, что мы с вами не встретились до того, как вы решили взять на себя роль палача… ладно, пусть экзекутора. Но если бы мы встретились, я задал бы вам такой вопрос — в каких отношениях вы с Сергеем Сомовым?
— Ни в каких, — пожала плечами барышня. — Как женщина я его не интересую. Для Сомова-младшего я только служанка, пусть мой статус выше, нежели у горничной его мачехи.
— А он вас, как мужчина?
— Тоже нет, — усмехнулась Зуева. — Сергей Николаевич — смазливый молодой мужчина, ему очень идет военная форма. Но судя по репликам, которые он отпускал за столом — я, как гувернантка допущена к барскому столу, не очень умный человек. Мне нравятся не красивые мужчины, а умные. Отец Сергея Николаевича, хотя и был, как вы сказали, привержен болезни, но он гораздо умнее своего сына.
— Но все-таки, постарайтесь вспомнить — не могли ли вы чем-то досадить Сомову-младшему?
— Тогда уж Сомову-второму, — уточнила Любовь Кирилловна. — Младший — это Илья Николаевич. Но не понимаю, при чем тут Сергей Сомов? Мы с ним не перемолвились ни единым словечком… вот, разве что…