Врач из будущего. Мир (СИ)
— Иван Фёдорович, вы пришли в себя. Отлично, — голос врача был ровным, доброжелательным, но с той профессиональной отстранённостью, которую Иван знал и на себе. — Не пытайтесь резко двигаться. Имплантированный нейростабилизатор и система активной поддержки ещё калибруются.
— Что… — Иван попытался говорить, и его собственный голос показался ему чужим, более высоким, без характерной для Льва хрипотцы. — Где я? Что за нейроста… Что случилось?
— Закрытая черепно-мозговая травма, контузия третьей степени, — врач подошёл к панели, и та отреагировала на его приближение, выведя в воздух трёхмерную модель черепа со светящейся зоной повреждения в височной области. — Вы упали с высоты на строительной площадке вашего нового научного корпуса. Сработала система безопасности — аэрозольный амортизатор, — но удар был серьёзным. Вам провели лазерную краниотомию с установкой наноматричного скаффолда для направленной регенерации костной ткани и нейрососудистого пучка. Всё прошло успешно. Восстановление идёт по оптимальному прогнозу.
Иван слушал, и каждое второе слово отскакивало от его сознания, как горох от стенки. Лазерная краниотомия. Наноматричный скаффолд. Это были термины из научно-фантастических журналов его прошлой жизни, а не из реальной медицины 2018 года. Он почувствовал приступ панического, леденящего ужаса. Галлюцинация. Кома. Посмертный бред.
— Я… мне нужно… — он снова попытался сесть, и снова силовое поле мягко остановило его.
Вошла медсестра. Её униформа тоже светилась. В руках у неё был не шприц, а небольшой кристаллический стилус.
Она прикоснулась им к его запястью, и Иван почувствовал лёгкое, приятное тепло.
— Всё в порядке, Иван Фёдорович, — медсестра улыбнулась. Её улыбка была профессиональной, но не бездушной. — Просто отдохните. Ваши показатели идеальны. Мы вводим коктейль для ускорения синаптической реинтеграции. Вы скоро будете как новенький.
Они оставили его одного. Иван лежал, уставившись в потолок, пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем. Он сконцентрировался на дыхании — старой, проверенной технике. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Постепенно паника начала отступать, уступая место острому, хирургически-холодному анализу.
Он осмотрел палату. Всё было не так. Стены не были гладкими — их текстура напоминала живую ткань, они дышали, меняя едва уловимо освещение. В углу стояло растение с крупными, серебристыми листьями, которое, казалось, пульсировало в такт его собственному дыханию. Биологический рециркулятор воздуха? Он увидел терминал — плоскую панель, встроенную в подлокотник койки. Желание узнать, понять, пересилило страх.
Он осторожно протянул руку. Панель засветилась. Не было ни клавиатуры, ни мыши. Только гладкая поверхность. Он коснулся её пальцем. В воздухе перед ним возникло голографическое меню. Интуитивно понятное. Он мысленно захотел увидеть новости. Меню отреагировало на нейроимпульс, считанный с кожи пальцев.
Экран (вернее, область воздуха) ожил.
«…подписание меморандума между Российской Империей и Европейским Содружеством о совместной марсианской программе „Фобос-Грунт 2“ перенесено на следующую неделю из-за необходимости дополнительных испытаний системы биологической защиты экипажа, разработанной в ВНКЦ „Здравница“…»
Иван замер. Российская Империя? Европейское Содружество? Марсианская программа? Он ткнул пальцем в логотип «Здравницы», мелькнувший в углу репортажа.
Его перебросило на официальный портал. История. Основана в 1944 году на базе НИИ «Ковчег» под руководством генерал-лейтенанта медицинской службы, дважды Героя Льва Борисовича Борисова. Мировая сеть клиник и исследовательских центров. Лидер в области биоинженерии, нейронаук, геронтологии. Его глаза скользили по знакомым фамилиям в списке научных руководителей: Борисов А. Л., Морозов А. В., Баженов М. А., Ермольева З. В., Мясников А. Л…
По коже пробежали мурашки. Он судорожно начал искать информацию о СССР. Союз Советских Социалистических Республик… трансформировался в Союз Суверенных Республик (ССР) в 1991 году, после масштабной конституционной реформы, сохранив социальные гарантии и планово-рыночную экономику. Холодная война завершилась в конце 1970-х «соревнованием в качестве жизни» и разоружением. США… Соединённые Штаты Америки, пережившие в 2000-х глубокий социально-экономический кризис, сейчас являются важным, но не доминирующим партнёром ССР в космических и экологических проектах.
Он искал болезни. СПИД — побеждён в 1999 году комбинированной вакциной, разработанной в Институте иммунологии имени Вороного-Пшеничнова. Полиомиелит, оспа, малярия — истории. Он искал развал, дефолт, чеченские войны, приватизацию — ничего знакомого не находил. Вместо этого — репортажи о строительстве орбитальных клиник, о запуске глобальной системы телемедицины «Пульс-5», о среднем сроке жизни в ССР — 105 лет.
Иван откинулся на подушку. В голове гудело. Это не галлюцинация. Слишком детально. Слишком… логично. Это был мир, выстроенный по тем лекалам, которые он, как Иван Горьков, когда-то в панике набросал в своём сознании, а Лев Борисов — воплотил в жизнь. Мир, который избежал пропастей его памяти. Мир, в котором «Ковчег» не просто выжил, а стал краеугольным камнем цивилизации.
Слёзы выступили на глазах. Не от боли, не от страха. От всепоглощающего, сокрушительного осознания. Он закрыл глаза, и перед ним встал образ: Лев Борисов в своём кресле, смотрящий на огни «Здравницы». Его последняя мысль. Его тихая победа.
Он сделал это, — прошептал про себя Иван, и голос его сорвался на смех, граничащий с рыданием. Боже мой, он действительно сделал это. Всё. Вся эта адская, титаническая работа. Все эти компромиссы, борьба, страх, усталость. Всё это было не зря. Он не просто изменил медицину. Он изменил мир. Мой кошмар… он так и не наступил.
Он плакал тихо, беззвучно, чувствуя, как какая-то древняя, ледяная глыба внутри него, таившаяся там со времён первого пробуждения в 1932 году, наконец растаяла. Её место заняла странная, новая смесь чувств: пронзительная, почти физическая тоска по тому, что он оставил там — по Кате, по Андрею, по шумному столу на даче, по своему собственному, прожитому до конца телу. И одновременно — гордость. Гордость, такая острая, что от неё перехватывало дыхание. Гордость за Льва Борисова. Гордость за себя. За то, что они, этот странный сросшийся симбиоз из прошлого и будущего, смогли.
Дверь снова открылась. Вошёл доктор Каримов. Он увидел слёзы на лице пациента и слегка нахмурился, подойдя к диагностической панели.
— Иван Фёдорович? Вам больно? Это может быть побочный эффект нейрорегенерации — эмоциональная лабильность. Сейчас скорректируем…
— Нет, — голос Ивана прозвучал хрипло, но твёрдо. Он вытер лицо тыльной стороной ладони. — Не больно. Это… другое. Скажите, доктор, — он посмотрел прямо на врача, и в его взгляде, впервые за много лет, не было ни циничной ухмылки Ивана Горькова, ни усталой тяжести Льва Борисова. Был чистый, незамутнённый интерес. — А что сейчас в медицине… самое сложное? Самый большой вызов? Не технический, а… по сути?
Доктор Каримов удивлённо поднял бровь. Вопрос был не из стандартного набора послеоперационного пациента. Но он увидел в глазах Ивана не истерику, а подлинный, профессиональный интерес. Он отложил планшет.
— Сложный вопрос, коллега, — сказал он, присаживаясь на край койки. — Технически — конечно, персонализированная медицина на уровне редактирования соматического генома и управления микробиомом. Этические границы нейроинтерфейсов и искусственного интеллекта в диагностике. Но если по-честному… — он вздохнул. — Самое сложное, наверное, это наследство. Системы, которые построили ваши… ну, предшественники. «Пульс», ядро «Ковчега». Они гениальны, они работают, как швейцарские часы. Но их код, их архитектура… они написаны на языках, которые уже никто не знает в совершенстве. Они как старый, совершенный собор. Можно поддерживать, но чтобы перестроить, улучшить — нужно быть гением уровня тех, кто его заложил. А таких… — он развёл руками. — Мы боимся тронуть, чтобы не обрушить. Вот и латаем. Это, знаете ли, вызов не научный, а… исторический.