Врач из будущего. Мир (СИ)

Лев хотел возразить, но сил не было. Он просто кивнул.
— Хорошо, — сдался он. — Только не на три дня. На два. В субботу и воскресенье.
— Договорились, — Катя подошла, поправила ему воротник. — А то скоро тебя самого придётся в томограф закладывать, чтобы понять, как ты ещё держишься.
  
Глава 29
 
Орбита и земля ч. 2
 
Два года спустя, в 1965-м, монтажно-испытательный комплекс «Ковчега» напоминал муравейник, разделённый на два враждебных, но уважающих друг друга клана. В левом крыле, за свинцовыми дверями с предупреждающими жёлто-чёрными знаками, царили рентгенологи во главе с Георгием Артемьевичем Зедгенидзе. Здесь, под мерный гул трансформаторов и щелчки реле, собирался прототип СКТ — «Спираль-1». Аппарат выглядел футуристично и угрожающе: огромное белое кольцо с притаившейся внутри рентгеновской трубкой и каруселью кристаллических детекторов. Рядом, в стеклянной будке, занимал полкомнаты первый специализированный вычислительный комплекс «Минск-32», его магнитные ленты мерно вращались, обрабатывая данные.
  
В правом же крыле, за тяжёлой дверью с уплотнителями и табличкой «Сверхнизкие температуры. Сильное магнитное поле. Вход по спецдопуску», шла тихая, напряжённая война за будущее. Здесь, в сердце проекта «МРТ-0.3», царил холодный гул. «Капсула» — так окрестили первый магнитно-резонансный томограф — представляла собой цилиндр из белого стеклопластика, опоясанный громоздкими катушками, похожими на медные кольца гигантского соленоида. От неё, как щупальца, тянулись толстые кабели к стойкам с усилителями, генераторами и осциллографами. Воздух был насыщен запахом озона и жидкого азота — два массивных криогенных холодильника дымились у стены, поддерживая температуру сверхпроводящих магнитов.
Лев, регулярно наведывавшийся сюда, чувствовал себя связующим звеном между двумя мирами. В «рентгеновском» крыле его встречали сдержанным, деловым оптимизмом. Прототип «Спирали-1» уже делал первые снимки фантомов — пластиковых макетов с включениями разной плотности. Разрешение было не идеальным, артефактов хватало, но принцип работал: кольцо вращалось, делая сотни снимков за один оборот, а компьютер склеивал их в послойное изображение.
Зедгенидзе, осторожный и педантичный, докладывал:
— Для костной патологии, переломов, инородных тел в лёгких — революция, Лев Борисович. Скорость сканирования — двадцать секунд на срез. Доза облучения — на тридцать процентов ниже, чем при обычной полипозиционной рентгенографии. Через год, с новыми детекторами и более мощным процессором, сможем видеть и паренхиматозные органы. Печень, селезёнку.
— Когда клинические испытания? — спрашивал Лев.
— Через полгода. Сначала на трупном материале, потом — на добровольцах с уже установленными диагнозами для сравнения.
В «магнитном» же крыле атмосфера была иной: здесь витали дух аскезы и упрямого фанатизма. Капица появлялся редко, погружённый в другие свои проекты, но его ученики — молодые физики с горящими глазами — бились над каждой мелочью. Ландау, приезжавший раз в месяц, мрачно констатировал прогресс, измеряемый микротеслами и долями процента в однородности поля.
Первые испытания на волонтёрах — сотрудниках отчаянных или одержимых наукой — давали обескураживающие результаты. Снимки мозга получались размытыми, с призрачными тенями и странными кольцевыми артефактами. Процедура занимала час на один срез, и человеку нужно было лежать в тесной трубе, заглушая рёв вентиляторов и высокочастотный писк генераторов.
— Картинка хуже, чем плохая рентгенограмма! — ворчал один из старых рентгенологов, приглашённый для сравнения. — И времени — целая вечность! Кому это нужно?
Но однажды, в конце 1966 года, всё изменилось.
Василий Васильевич Крамер, главный нейрохирург «Ковчега», человек сдержанный до суровости, зашёл в «магнитное» крыло, ведя за собой молодого ординатора с толстой папкой. Пациент — мужчина сорока лет с упорными головными болями и смазанной очаговой симптоматикой. Все классические исследования, включая пневмоэнцефалографию (мучительную процедуру введения воздуха в желудочки мозга), ничего ясного не дали. Крамеру это не нравилось. Рисковать, вскрывая череп вслепую, он не собирался.
— Положите его в вашу трубу, — сказал он физикам без предисловий. — Посмотрим, что у вас там получается.
Добровольцем был сам пациент, отчаявшийся и согласный на всё. Он пролежал в «Капсуле» три с половиной часа, пока аппарат, гремя и пощёлкивая, сканировал его мозг слой за слоем. Физики, покрывшись потом от напряжения, выводили данные на самописцы и на экспериментальный монитор с зелёным экраном. Когда последний срез был обработан, на экране возникло призрачное, зернистое, но невероятно детализированное изображение. Крамер, склонившись над распечатками, водил по ним тонким карандашом. Вдруг он замер. Его палец ткнул в едва заметное пятно, чуть более тёмное, чем окружающая ткань, в глубине височной доли.
— Видите? — его голос прозвучал тихо, но в тишине лаборатории он грянул как гром. — Эта тень… её нет на рентгенограммах. Её нет на ангиограммах. Её нет нигде. Но она есть. По плотности сигнала… это глиома. Самая ранняя стадия. Мы только что увидели невидимое.
В лаборатории воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая только гулом аппаратуры. Физики переглядывались, не веря до конца. Они годами боролись с артефактами, а тут — конкретный, страшный диагноз, выставленный их «игрушкой».
— Вы уверены? — спросил один из них.
— Я оперирую мозги больше тридцати лет, — холодно ответил Крамер. — Я знаю, как выглядит здоровая ткань и как — опухоль. Даже такая бледная тень для меня — как факел в тёмной комнате. Готовьте пациента к операции. И… — он обернулся к физикам, и в его глазах, обычно суровых, мелькнуло нечто вроде уважения, — спасибо. Вы дали мне глаза.
Лев, узнав об этом, долго сидел в своём кабинете, глядя на стену. Потом вызвал Катю, Зедгенидзе, Крамера, руководителей двух проектов.
— Стратегическое решение, — сказал он собравшимся. — «Спираль-1» — запускаем в серию. Георгий Артемьевич, ваша задача — к концу 1967 года подготовить документацию для завода. Это наш «рабочий» инструмент. Он спасёт тысячи жизней уже завтра. «МРТ-0.3»… — он посмотрел на молодого завлаба физиков, — вы получите двойное финансирование. И новый корпус. Ваша задача — не массовость, а совершенство. Довести поле до 0.5 Тесла. Ускорить сканирование в десять раз. Сделать аппарат, на котором Крамер и его коллеги будут планировать каждую операцию. Вы — наше «штучное» оружие будущего. Понятно?
Кивки. Никто не спорил. Лев вышел из кабинета и зашёл в чистое помещение, где стояли рядом два аппарата: угрожающе-совершенная «Спираль» и уродливо-гениальная «Капсула». Он положил руку на холодный корпус томографа. Мы построили не просто институт. Мы построили конвейер по производству будущего. Одно — для сегодняшней войны со смертью. Другое — для завтрашней.
Вечером того же дня, дома, за ужином, его младшая дочь София, уже подросток с острым, пытливым умом, спросила, отложив книгу:
— Пап, а правда, что твой новый аппарат… тот, что с магнитом… может увидеть мысли?
Лев рассмеялся, устало, но искренне.
— Нет, солнышко. Он может увидеть только, где они живут. Карту улиц и домов. А что там внутри, в этих домах творится — это тайна покруче любой томографии. Такая же сложная и прекрасная.
София задумалась, а потом сказала:
— Значит, вы лечите дома, а не жильцов?
— Что-то вроде того, — улыбнулся Лев, глядя на её серьёзное личико. — Но если дом в порядке, и жильцам спокойнее. И у них больше шансов разобраться со своими мыслями самим.
  
1967 год встретил «Ковчег» сединой. Не метафорической — самой что ни на есть настоящей. Замечать это стали постепенно: у Жданова, всё ещё бодрого, но уже с палочкой; у Ермольевой, по-прежнему неутомимой, но щурящейся при чтении мелкого шрифта; у самого Льва, в висках и на бороде серебрилась проседь, которую Катя время от времени предлагала «подкрасить, как Артемьев». Он отнекивался. Пусть будет, как есть. Признак не упадка, а прожитых лет, выстраданных побед.