Врач из будущего. Мир (СИ)
— Хорошо, — заключил Лев. — Даём проекту зелёный свет и кодовое название «Пульс». Руководитель — Олег Михайлович Иванов. Клиническую часть, постановку задач для алгоритмов, курирует Екатерина Михайловна Борисова. Связь с производством — Николай Андреевич Крутов. На первое испытание в районе прошу подготовить подробный план к марту следующего года. И, Олег Михайлович, — Лев посмотрел на него прямо, — возьмите в свою группу Андрея Борисова. Ему нужен взгляд с обеих сторон баррикады.
Зима 1960–1961 прошла в лихорадочной работе. В подвальном цеху Крутова, рядом с прототипами новых хирургических станков, появился странный агрегат, похожий на радиопередатчик, опутанный проводами. Его называли «Мозг-1». Андрей пропадал там после своих дежурств в ОРИТ, возвращаясь домой пахнущий припоем и машинным маслом. Наташа, уже официально его невеста (помолвку отпраздновали скромно, в кругу семьи), ворчала, но в её глазах светилась та же гордость, что когда-то была в глазах Кати. Лев, видя это, думал о цепях преемственности. Они работали.
Раннее мартовское утро 1961 года застало «ГАЗ-63», раскрашенный в белый цвет с красным крестом, трясущимся по разбитой просёлочной дороге где-то в глубинке Куйбышевской области. В кузове, среди ящиков с аппаратурой, сидели трое: Олег Иванов, Андрей Борисов и пожилой врач-кардиолог из «Ковчега» Семён Исаакович.
Их пункт назначения — участковая больница в райцентре, представлявшая собой одноэтажное кирпичное здание, явно переделанное из чего-то другого. Приёмный покой встретил их запахом карболки, керосина и супа из кислой капусты.
Пациент, которого им выделил заведующий (с выражением «ну, раз из науки приехали, делайте, что хотите»), был мужиком лет пятидесяти, плотным, краснолицым. Жаловался на «постреливания» в груди после тяжёлой работы.
— Давление сто семьдесят на сто десять, — тихо сказал Андрей, снимая манжету. — Пульс девяносто, неровный.
Семён Исаакович выслушал грудь.
— Шумов нет, тоны приглушены. ЭКГ надо снимать.
Иванов и Андрей развернули свой «чемодан». Это был агрегат весом килограммов двадцать. С одной стороны — стандартный советский электрокардиограф. С другой — блок с лампами, ручками настройки и слотом для телефонной трубки. Андрей наложил электроды на грудь пациента, привычными движениями врача. Иванов включил аппарат. Зажужжал моторчик самописца, поплыла лента с знакомой кривой.
— Снимаем второй отвед, — скомандовал Иванов. — Готово. Теперь оцифровка.
Он переключил тумблеры. Лампа-индикатор мигнула. Через динамик послышались странные, скрежещущие звуки — аналоговый сигнал, превращаемый в цифровой код. Иванов поднял трубку стоявшего на столе телефона, набрал номер длинной линии до «Ковчега».
— Передаю, — сказал он в трубку и поднёс микрофон аппарата к телефонному динамику. Тот заверещал, запищал. Процесс длился минуты три. Потом Иванов повесил трубку. — Приняли. Ждём.
Тишина в кабинете стала звенящей. Пациент смотрел на них как на волшебников. Местный фельдшер, старик с медалью «За отвагу», курил в дверях, щурясь.
Через восемнадцать минут телефон резко зазвонил. Иванов схватил трубку, слушал секунд десять, кивал.
— Принимаем.
Он снял со второго лотка аппарата телепринтера (ещё один чудо-ящик) узкую бумажную ленту. Она выползла, испещрённая ровными строчками текста, отпечатанного матричным шрифтом.
Андрей взял ленту и прочитал вслух, переводя с сухого языка машины на человеческий:
— «Заключение по данным ЭКГ № 041. Регистрируются выраженные ишемические изменения в задне-боковой стенке левого желудочка. Отмечается депрессия сегмента ST более двух миллиметров в отведениях V4-V6. Рекомендована срочная госпитализация в кардиологический стационар для исключения острого коронарного синдрома. Вероятность развития крупноочагового инфаркта миокарда в ближайшие семьдесят два часа оценивается в шестьдесят семь процентов».
Семён Исаакович выхватил у него ленту, пробежал глазами, потом снова посмотрел на первоначальную плёнку ЭКГ.
— Чёрт возьми… — прошептал он. — Они правы. Я с первого взгляда не придал значения этой пологой депрессии… А машина посчитала.
— Кто… кто это смотрел? — с благоговейным ужасом спросил фельдшер, бросая окурок. — Из Москвы профессор?
— Нет, дядя Ваня, — Андрей положил руку на тёплый корпус «чемодана». — Из будущего.
Их триумф длился недолго. Вечером, когда они пытались передать данные по второму пациенту, связь оборвалась на середине сеанса. Телефонная линия гудела, шипела, и цифровой сигнал превращался в бессмысленный шум. Иванов бился над аппаратом до глубокой ночи, освещённый коптилкой (электричество, как и предсказывалось, отключили). Андрей помогал, держа паяльник и подавая детали. Они говорили о помехах, о кодах коррекции ошибок, о том, как заставить железо понимать язык живого сердца сквозь гул советских телефонных сетей. В эту ночь между молодым врачом и молодым кибернетиком родилось то самое взаимное уважение, которое когда-то связало Льва и Крутова.
Наутро, вернувшись в «Ковчег», они пришли с отчётом к Кате. Цифры говорили сами за себя: за время выезда проанализированы ЭКГ пятнадцати пациентов. В трёх случаях «Пульс» подтвердил выводы местного врача. В девяти — не нашёл патологий. Но в трёх оставшихся, включая того самого мужика, машина указала на серьёзные скрытые проблемы, которые человек мог пропустить.
— Это успех, — сказала Катя, глядя на сводную таблицу. — Но, Олег Михайлович, у меня один вопрос. А если завтра машина ошибётся? Выдаст ложную тревогу или, что хуже, пропустит реальную угрозу? Кто будет нести ответственность? Она? — Катя ткнула пальцем в схему аппарата.
Иванов побледнел. Андрей ответил за него, глядя прямо на мать:
— Всегда врач, мама. Машина даёт информацию. Решение принимает человек. Это нужно будет вбить в инструкцию жирным шрифтом. «Заключение системы „Пульс“ является вспомогательным инструментом и не заменяет клинического мышления врача». Но она — наш первый перископ в тумане. И он уже работает.
Отчёт Кати лёг на стол Льва в тот самый день, когда из Москвы пришла другая, срочная телеграмма. Не по каналам Минздрава. По линии ЦК. Вызов был на имя генерал-лейтенанта медицинской службы Л. Л. Борисова. Время — завтра, на рассвете. Самолётом. Тема не указана. Но Лев, взглянув на календарь — начало марта 1961 года — всё понял. Тихо сказал Кате: «Вызывают в Кремль. По самому главному пациенту».
Раннее утро 2 марта 1961 года было хмурым и бесцветным. Лев стоял у окна своего кабинета, глядя, как первые трамваи, похожие на светлячков, пробираются сквозь предрассветную мглу к «Здравнице». В руке он сжимал скомканную телеграмму, доставленную накануне курьером в кожаном портфеле с пломбой.
Он знал, кого он будет «консультировать». Вернее, о ком. Всю предыдущую ночь он не спал, перебирая в памяти всё, что знал как Иван Горьков и что успел сделать как Лев Борисов. Исторический Сталин умер в 1953 году от геморрагического инсульта на почве гипертонической болезни и атеросклероза. Здесь, в этой реальности, он жил уже на восемь лет дольше. И Лев знал, почему. Препараты, которые удалось внедрить в середине 1950-х благодаря программе «СОСУД» — раувольфия, чуть более совершенные гипотензивные. Они не лечили, но сдерживали. Они оттягивали неизбежное.
«Он умирает, — холодно констатировал внутренний голос. — И я ничего не могу сделать. Мы выиграли у него восемь лет для страны. Но проиграли смертельной болезни. Потому что начали бороться слишком поздно. Потому что в тридцатые и сороковые мы думали о пенициллине и жгутах, а не о холестериновых бляшках в сосудах семидесятилетнего».
В дверь вошла Катя. Она уже была одета, в руках — небольший чемоданчик с его вещами и набором для экстренной медицинской помощи. Она не спрашивала. Она всё поняла с первого взгляда на его лицо и на ту самодельную, написанную от руки кардиограмму, что много лет лежала у него в сейфе — расшифровка состояния «пациента №1», сделанная после того самого визита в 1944 году.