Врач из будущего. Мир (СИ)

Сам Сомов, сухощавый, лысеющий человек в безупречно отглаженной рубашке и подтяжках, стоял, склонившись над кульманом. Рядом, щурясь через толстые линзы очков, его коллега Павел Андреевич Колесников что-то измерял кронциркулем.
Лев вошёл без стука. Оба архитектора вздрогнули и выпрямились, как школьники, застигнутые за подсказкой.
— Товарищ директор! Мы как раз…
— Не отвлекайтесь, — Лев махнул рукой, подходя к столу, на котором был развёрнут генеральный план «Здравницы». Это был шедевр инженерной мысли 1945 года: чёткие кварталы будущих клиник, исследовательских корпусов, жилых домов, парков, даже своего рода стадиона и дома культуры. Город-мечта. Город-утопия.
  
Лев долго молча смотрел на чертёж, его глаза бегали по линиям, словно вычитывая невидимый текст. Сомов и Колесников переглянулись, чувствуя нарастающее напряжение.
— Виктор Ильич, Павел Андреевич, — наконец заговорил Лев, и голос его был задумчивым, без обычной резкости. — Проект грандиозный. Но мне нужны внесения изменений. Сейчас.
Сомов побледнел.
— Лев Борисович… но рабочее проектирование… мы уже закладываем фундаменты весной… любые изменения…
— Я понимаю, — перебил Лев. Он взял со стола острый, тонкий карандаш. — Я не буду трогать основные объёмы. Только вот здесь, здесь… и здесь. — Он лёгкими, но уверенными движениями обвёл три свободных участка на плане, расположенных между основными корпусами. — Эти территории оставить свободными. Не парки, не скверы. Просто свободные, незастроенные площадки.
Колесников смотрел, открыв рот.
— Но… для чего? Резерв для будущих корпусов? Но мы же можем запроектировать их сейчас…
— Нет, — твёрдо сказал Лев. — Не корпуса. Фундаменты. Более глубокие, чем вы закладываете для остальных зданий. На два, а лучше на три метра ниже нулевой отметки.
В кабинете повисла гробовая тишина. Архитекторы смотрели на него, как на сумасшедшего.
— Лев Борисович, — осторожно начал Сомов, — такие заглубления… это колоссальные затраты, гидроизоляция, дренаж… Для чего? Бомбоубежища? У нас уже есть…
— Не бомбоубежища, — Лев отложил карандаш. Его лицо было непроницаемо. — Это стратегический резерв. Просто запланируйте подведение к этим точкам всех основных коммуникаций: воды, канализации, электричества — с двукратным запасом по мощности. И отдельную, усиленную вентиляцию с возможностью создания избыточного давления и тонкой очистки воздуха.
Он видел полное непонимание в их глазах. Они думали о надземных этажах, о фасадах, о планировках. Они не могли думать о том, о чём думал он. Лифты вниз. На три этажа ниже земли. Толстенные стены из свинца и бетона. Помещения для циклотронов, если удастся их заполучить. Для первых, чудовищно примитивных по меркам его прошлого, но невероятных для этого времени компьютерных томографов. Операционные для работы с радиоизотопами. Лаборатории радиобиологии. Всё то, что станет медициной через двадцать, тридцать лет. То, о чём они не смеют даже мечтать. Но я-то знаю. И я должен заложить для этого место. Сейчас. Пока есть возможность, пока идёт проектирование, пока можно всё объяснить «стратегическим резервом».
Вслух же он сказал сухо и безапелляционно:
— Это моё личное требование. Вне сметы, вне обсуждения с комиссиями из Наркомздрава. Выполните это как техническое задание директора. И, — он посмотрел на них поочерёдно, и во взгляде его появилась сталь, — главное, никому. Никаких пояснений. Это просто «резервные площади под будущие спецобъекты». Всё.
Сомов глотнул, кивнул. Он привык к странным, гениальным прозрениям своего руководителя. Это было ещё одно из них. Непонятное, дорогое, но, наверное, необходимое.
— Будет сделано, Лев Борисович. Внесём в рабочие чертежи как «зоны А, Б, В с особыми условиями застройки».
— Отлично, — Лев уже поворачивался к выходу. На пороге он обернулся. — И, Виктор Ильич… спасибо. Я знаю, что ломаю вам все планы. Но поверьте, это нужно. Для того «Ковчега», который будет здесь через двадцать лет.
Он вышел, оставив двух мастеров в океане ватмана и тревожных догадок. Колесников снял очки и протёр их.
— Виктор Ильич… вы понимаете?
— Нет, — честно ответил Сомов, снова наклоняясь над кульманом и беря в руки рейсшину. — И не надо понимать. Наша задача — чертить. Его задача — видеть то, чего не видим мы. Так было всегда.
* * *
Десятое января подходило к концу. Длинный зимний вечер спустился на Куйбышев, и «Ковчег», зажёгшись изнутри тысячами огней, висел в темноте, как гигантский светящийся небоскреб. Лев завершал свой вечерний, неформальный обход. Он не проверял отчёты, не заседал в комиссиях. Он просто шёл по коридорам, заглядывая туда, куда его вело чутьё или память.
Он зашёл в палату к прооперированному юноше. Тот спал, дыхание ровное, на лбу — прохладный пот выздоровления. Медсестра у поста тихо доложила: температура в норме, перитонеальных симптомов нет.
Потом он поднялся в терапевтическое отделение, к Анне Федосеевне. Она бодрствовала, и хотя слабость ещё висела на ней тенью, в глазах уже был свет, а не лихорадочный блеск. Кардиолог, дежуривший в отделении, подтвердил: на фоне массивной пенициллинотерапии температура пошла на спад, новых эмболий не выявлено. Будем наблюдать.
В лаборатории на девятом этаже ещё горел свет. Лев заглянул. Миша Баженов, в заляпанном халате, стоял у вытяжного шкафа и что-то капал из пипетки в колбу с мутной жидкостью. Увидев Льва, он лишь кивнул, не отрываясь от процесса. Лев не стал мешать. У Миши был свой фронт работ — синтез того самого пентамина и борьба с побочными эффектами ниацина. Ещё одна битва, тихая и невидимая, но от того не менее важная.
Он спустился на этаж ниже, прошёл мимо кабинета, где, как он знал, сейчас должен был работать Леша. Дверь была приоткрыта. Алексей сидел за столом, перед ним — стопка тех самых документов от Семёновой. Но он не читал. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене, и лицо его было пустым, отрешённым. В глазах — та самая тысячеярдная пустота, которую Лев научился узнавать. Не усталость, не задумчивость. Отсутствие. Человек здесь, но его сознание — где-то там, в прошлом, которое никогда не отпустит до конца.
Лев не стал входить. Он тихо прикрыл дверь. Некоторые раны не лечатся словами. Только временем. И работой, которая имеет смысл.
В самом конце своего пути он встретил Катю. Она стояла у большого окна в конце главного коридора на первом этаже, смотрела во тьму, где угадывались контуры спорткомплекса и дальних корпусов. Услышав его шаги, обернулась. На её лице была та же усталость, что и у него, но в глазах — спокойная, непреходящая твердыня.
— Есть что про Маркова? — спросила она просто.
— Начало положено, — так же просто ответил Лев, останавливаясь рядом. — Сашка выясняет детали. Будем готовиться.
— А у тебя? — она кивнула в сторону больничных корпусов.
— Всё стабильно. Юноша с аппендицитом поправляется, женщина с эндокардитом — тоже. Главное вовремя.
Они помолчали, плечом к плечу, глядя на свой город, на свою крепость, на этот невероятный, выстраданный мир, который они собрали по кусочкам из хаоса войны.
— Андрей спрашивал, — тихо сказала Катя. — Хочет на лыжах выйти в воскресенье. Говорит, ты обещал научить его «коньковому ходу».
Лев почувствовал, как в уголках его губ дрогнула улыбка. Сын. Лыжи. Простая, почти идиллическая картина мирной жизни.
— Устроим, — сказал он, и голос его на мгновение стал мягче.
Она взяла его руку, и её пальцы, холодные и сильные, сомкнулись вокруг его ладони. Так они и стояли — два силуэта на фоне тёмного окна, за которым мерцали огни их общего детища. Война с её грохотом и кровью осталась там, за толстой стеной прошедшего времени. Впереди была другая война — война с косностью, бюрократией, глупостью и со временем, которое неумолимо текло, унося и силы, и возможности.
  
Но в этот вечер, в этой тишине, под мерный гул работающего «Ковчега», Лев Борисов чувствовал не страх перед этой войной. Он чувствовал усталую, гранитную уверенность. Тот самый «новый старый мир» был сложен, полон подводных камней и новых видов врагов. Но он был его миром. Миром, который он выбрал, который построил и который теперь, до конца, должен был защищать.