Врач из будущего. Мир (СИ)
— Вот он, — тихо сказала Катя, стоя рядом. Её указательный палец легонько коснулся заголовка на первой полосе: «Результаты семилетнего наблюдения за группой кардиологического риска (Программа „СОСУД“): снижение общей смертности на 23%, смертности от инфаркта миокарда — на 35%».
Профессор Александр Леонидович Мясников, обычно сдержанный до суровости, сейчас стоял с непривычной, чуть растерянной улыбкой. Он снял очки, протёр их платком, снова надел и снова посмотрел на текст, как бы проверяя, не мираж ли это.
— Теперь, Владимир Никитич, — обратился он к Виноградову, сидевшему в кресле у окна, — будет сложнее говорить, что мы лечим «гипотетических» больных. Цифры, как говорится, упрямая вещь.
Владимир Никитич Виноградов держал в руках свой экземпляр журнала. Его знаменитая «клиническая мысль», обычно стремительная и категоричная, сейчас, казалось, замедлила ход. Он перечитывал абзац за абзацем, изредка кивая или хмуря густые брови.
— Двадцать три процента общей смертности, — произнёс он наконец, отрывая взгляд от страницы. — Тридцать пять — инфарктов. Да, цифры упрямы. Признаю. Хотя мой клинический глаз… — он сделал паузу, ища слова.
Лев мягко перебил, чувствуя, что этот момент требует не победы, а моста:
— Ваш клинический глаз, Владимир Никитич, бесценен. Он видит то, что не улавливает статистика — индивидуальные особенности, нюансы течения, психологию пациента. Но теперь у него есть цифровой подтверждающий инструмент. Не замена, а усиление. Союз, а не война.
Виноградов посмотрел на него, потом на Катю, на Мясникова. В его взгляде боролись профессиональная гордость классика-терапевта и холодный, неизбежный довод фактов. Наконец, он кивнул, более решительно:
— Союз, значит. Ладно. Но чтобы вы не думали, что я совсем сдаюсь — ваш метод отбора в группу риска по холестерину сыворотки выше 220 мг%… я всё ещё считаю спорным. У меня в практике были пациенты с 250 и без единой бляшки, и наоборот, с идеальными цифрами и с коронарами, похожими на старые водопроводные трубы.
— Именно поэтому мы и включили в критерии не только холестерин, но и артериальное давление, курение, наследственность и данные ЭКГ, — спокойно парировала Катя. Её аналитический ум уже давно просчитал этот аргумент. — Риск — это вероятность, а не приговор. Мы работаем с вероятностями.
Главный редактор, седой, сухопарый Николай Семёнович, наблюдавший за дискуссией, осторожно кашлянул:
— Товарищи, я понимаю научную полемику, но позвольте заметить — это первая в мировой практике публикация результатов столь масштабной и длительной профилактической программы. Не в американском «JAMA», а в советской «Клинической медицине». Это, если хотите, наш ответ Чемберлену на медицинском фронте. Политический момент тоже есть.
Лев мысленно поморщился от этой фразы — «ответ Чемберлену» уже двадцать лет как стало штампом. Но суть редактор уловил верно: публикация была оружием. Не для того, чтобы стрелять, а чтобы заставить замолчать. Марков и его единомышленники, твердившие о «расточительстве на гипотетических больных», теперь получали в лицо 35% снижения смертности. Цифры, выведенные не на калькуляторе, а в реальных жизнях двадцати двух тысяч человек, наблюдавшихся семь лет в Куйбышеве и Москве.
Катя сжала его руку. Её пальцы были прохладными, твёрдыми. Он знал, о чём она думает: прямо сейчас, пока они стоят здесь, пахнущие краской триумфа, где-то в регистратуре «Здравницы» лежат папки с расширенными данными. Её внутренний калькулятор уже переводил проценты в человеческие единицы: если экстраполировать на всё взрослое население Союза, даже с поправкой на погрешность… получались десятки тысяч сохранённых жизней ежегодно. Не громких спасений на операционном столе, а тихих, незаметных смертей, которые просто не случились. Медицина как инженерная дисциплина: профилактика катастрофы дешевле и эффективнее, чем ликвидация её последствий.
Они вышли из здания редакции на тихую московскую улицу. Апрельское солнце слепило после полумрака кабинета.
— Поедем в «Арагви»? — предложил Мясников неожиданно. — Отметить. За мой счёт. Хотя, — он хитро прищурился, — учитывая, что гонорар за статью мы поделим пополам, по сути, заплачу я из ваших же денег.
Лев покачал головой:
— Спасибо, Александр Леонидович, но нам нужно назад, в Куйбышев. Андрей остался с Марьей Петровной, а завтра утрём планерка по фторированию водопровода.
— Как хотите. — Мясников пожал им руки. — Тогда до встречи на учёном совете. И, Лев Борисович… спасибо. За то, что настоял на этом безумии семь лет назад. Оказалось, это не безумие.
Они ехали на вокзал в старой «Победе» Громова — Иван Петрович, теперь генерал-полковник, по-прежнему предпочитал неприметные машины. В салоне пахло кожей, махоркой и чем-то неуловимо казённым.
— Ну что, триумфаторы? — спросил Громов, ловко объезжая трамвай. — Теперь ваш Марков сдохнет от злости. У него же в планах была своя кардиологическая программа, помните? Шумная, с показушными диспансерами. А вы тихо, как кроты, семь лет копали и выкопали золотую жилу. Он теперь даже в «Клинической» печататься не сможет — репутация подмочена.
— Он найдёт другой способ, — автоматически ответил Лев, глядя в окно на мелькавшие дома. — Люди его типа не сдаются. Они просто меняют тактику.
— Ну и пусть меняет. — Громов хмыкнул. — Вы теперь под защитой. Цифры — они, знаете ли, железные. А железо в нашей системе ценится.
На перроне Катя, обычно сдержанная, неожиданно обняла его, прижалась лбом к плечу.
— Мы сделали это, — прошептала она. — Понимаешь? Мы не просто написали статью. Мы изменили парадигму. Теперь они будут вынуждены считать, измерять, доказывать. Это… как введение асептики. Сначала сопротивлялись, а потом все стали мыть руки.
Он обнял её, чувствуя под пальцами тонкую шерсть её костюма и знакомый, родной изгиб спины. Да, они изменили парадигму. Но парадигмы, как и болезни, обладают коварным свойством — они умеют мутировать, приспосабливаться. И главная битва, как понимал Лев, была впереди: битва за внедрение. Чтобы эти проценты не остались красивой цифрой в журнале, а превратились в рутинные инструкции для каждого районного терапевта.
Поезд тронулся. Лев смотрел на уплывающую Москву, и в голове, поверх усталости и удовлетворения, уже выстраивался план: нужно будет написать методическое письмо для Минздрава, подготовить цикл лекций для институтов усовершенствования врачей, возможно, даже снять учебный фильм. Системная работа. Нескончаемая.
Он закрыл глаза, пытаясь отогнать нарастающую головную боль. Запах типографской краски, казалось, въелся в одежду.
* * *Их встречала на пороге не Марья Петровна с её неизменным «Ну что, мои заморские, голодные?», а перепуганный, заплаканный Андрей.
— Мам, пап… — она захлёбывалась, слова путались. — Бабушка… ей плохо. Очень. Ещё утром встала, говорила, что голова болит, в висках стучит… Потом прилегла… Я чай хотел принести, а она не отвечает… Я сразу в приёмное позвонил…
Лев сбросил портфель и уже бежал по коридору к лифту, на ходу срывая с себя пиджак. Катя, бледная, молча шла следом, крепко держа за руку Андрея.
ОРИТ встретил их знакомым гулом аппаратов, запахом спирта и лизоформа. В палате у окна, заставленной мониторами и капельницами, лежала маленькая фигура. Марья Петровна, всегда такая монументальная, «столповая», как звали её домашние, съёжилась, сморщилась. Лицо было землистым, с синеватым оттенком вокруг губ. Над головой монотонно пикал кардиомонитор, вырисовывая на экране частые, низковольтные комплексы.
У постели стояли Неговский и Виноградов. Владимир Никитич, увидев их, молча отступил в сторону, дав подойти.
— Мама… — сорвался шёпот у Кати. Она подошла, взяла безжизненную, отёкшую руку, прижала к своей щеке. Рука была холодной, восковой.
Неговский тихо, для Льва:
— Доставили три часа назад. Жалобы на резчайшую загрудинную боль, одышку. На ЭКГ — обширный передний инфаркт с подъёмом ST. Попытка купировать нитроглицерином и морфином — без эффекта. Развился кардиогенный шок. Давление еле держим на допамине. Мочеотделение меньше 20 мл в час.