Врач из будущего. Мир (СИ)

— Пока получилось, — поправил Лев, гладя её волосы. — Это только начало. Теперь нужно, чтобы эта связка заработала. Чтобы Виноградов не чувствовал себя отставным, а Мясников — скованным. Нужно дать им общую, конкретную задачу. Не абстрактную «программу», а, например, разработку первого отечественного протокола ведения артериальной гипертензии. От скрининга до терапии.
— И протокола реабилитации после инфарктов, — добавила Катя. — У Леши уже есть наработки. Можно соединить. Получится сквозная линия: профилактика — острое состояние — восстановление.
  
Они говорили тихо, обрывками фраз, почти шепотом. Это был их способ отдыхать — строить планы, мысленно двигать фигуры на шахматной доске их общего дела. За окном спал «Ковчег», тёмный и величественный, усеянный редкими огнями дежурных окон. Казалось, что главная буря миновала. Осталась только эта мирная, утомительная, но такая важная работа.
Идиллию разорвал резкий, вибрирующий, настойчивый звонок. Не по обычному телефону, а по тому, что стоял на отдельном столике в кабинете Льва. Аппарат ВЧ. Правительственная связь.
Лев замер на секунду. Катя подняла голову, и в её глазах он прочитал то же самое внезапное, леденящее предчувствие. Он встал, прошёл в кабинет, щёлкнул выключателем. Жёсткий свет лампы упал на чёрный, громоздкий аппарат. Лев снял трубку.
— Слушаю.
Голос в трубке был знакомым, но настолько сдавленным, неестественно тихим и лишённым всяких интонаций, что он с первого слова не признал его. Потом понял — Иван Петрович Громов. Их старый куратор, старый друг.
— Лев Борисович, — голос был похож на шёпот из могилы, лишённый привычной грубоватой теплоты. — Завтра в шесть ноль-ноль. Товарная станция, тупик за третьим пакгаузом, тот, что у водонапорной башни. Будь один. Встречай гостя из Москвы. С вопросами по твоему «урановому» предложению. Приготовься. Разговор будет серьёзный.
Щелчок.
Лев медленно положил трубку. Рука была сухой, не дрожала. Он стоял, глядя на чёрный ящик телефона, ощущая, как всё, о чём они только что говорили — Мясников, Виноградов, протоколы, «Здравница» — мгновенно теряет вес, уходит на второй план, становится игрушечным, бутафорским. Возвращалась тень. Та самая, от которой он когда-то, в мае сорок четвёртого, в кремлёвском кабинете, попытался отгородиться, передав инициативу. Тень Большой Игры. Тень грибовидного облака.
Он вышел в гостиную. Катя стояла посреди комнаты, заломив руки, с лицом, из которого ушёл весь цвет.
— Что? — спросила она одним только движением губ.
— Громов, — ответил Лев. Его собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Завтра в шесть утра. Товарная станция. Встречать гостя по «урановому» вопросу.
Он подошёл к окну, распахнул форточку. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешавшись с теплом. Лев стоял, глядя в тёмную прорубь ночи над Волгой, и чувствовал, как внутри него сходятся две реальности. Одна — Льва Борисова, генерал-лейтенанта, строителя «Ковчега», мужа, отца. Другая — призрак Ивана Горькова, испуганного беженца из будущего, который знал, чем вся эта ядерная гонка кончится. Грибовидными облаками над Хиросимой и Нагасаки. Сорока годами холодной войны, съедающей ресурсы наций. Случайностями, которые едва не приводили к концу света.
«Иван Горьков боялся бы этого дня, — думал он, вдыхая колючий морозный воздух. — Он бы пытался увернуться, спрятаться, забыть. Потому что он знал финал». Но Лев Борисов стоял и смотрел в ночь, и знал другое. Он знал, что если не они, не его страна, первой овладеет этим знанием, этим страшным огнём, то это сделает кто-то другой. И тогда это грибовидное облако накроет его сына, его «Ковчег», его Катю, его страну. Всех тех, кого он теперь считал своими. Выбора не было. Не было его с самого момента, когда он решил не просто выживать, а менять мир.
Завтра в шесть утра на занесённой снегом товарной станции начнётся новая война. Без выстрелов. Без линии фронта. Но с такими ставками, по сравнению с которыми все споры с Марковым казались детской игрой в песочнице.
Он закрыл форточку, повернулся к Кате. Она смотрела на него, и в её глазах он прочёл не страх, а ту же самую, уже принятую решимость. Они были в этой игре вместе. До конца.
— Всё будет в порядке, — сказал он, и это была не пустая утешительная фраза, а констатация факта, приказ самому себе. — Это просто ещё один фронт. Нам не впервой.
Она кивнула, молча подошла и обняла его, прижавшись щекой к груди. Они стояли так посреди тёплой, тихой комнаты, за окном которой спал их хрупкий, отстроенный с таким трудом мир. И за окном уже собиралась новая, куда более страшная буря. Но они были вместе. А это значило больше, чем любые грибовидные облака и любые игры могущественных держав.
Лев знал: завтра начнётся самое важное. Но сегодня, в этой тишине, ему нужно было просто быть здесь. С ней. И это давало силы встречать всё, что угодно.
  
Глава 13
 
Невидимый фронт
 
Вода с лимоном в стаканах была ещё тёплой, а в воздухе уже висело холодное, незнакомое будущее. Лев поставил свой стакан на стол, услышав, как на лестничной площадке хлопнула дверь — уходили Жданов, Виноградов, Мясников, унося с собой споры о гипертонии и диетах, которые теперь казались невероятно далёкими, почти идиллическими.
Катя собрала папки с протоколами, её движения были чёткими, без суеты. Она не спрашивала «что случилось?». Она слышала его сторону разговора.
— Так что за гость из Москвы? — спросила она, протирая стол.
— Не просто гость. По «урановому вопросу». Встреча обещает быть интересной.
— Значит, пришли не за исполнителем, — сказала Катя, глядя на него. В её глазах не было страха, только быстрая, аналитическая работа. — Им нужен архитектор системы, который понимает масштаб угрозы, о которой они сами, возможно, лишь догадываются. Значит, твоя позиция — единственный в стране эксперт. Не проситель, не подрядчик. Эксперт.
Лев кивнул, её холодный расчёт действовал как укол кофеина. Он сел за стол, достал блокнот. Иван Горьков в панике лихорадочно рылся бы в памяти, пытаясь вспомнить всё об лучевой болезни. Лев Борисов начал с трёх пунктов: штат, автономия, полный доступ к данным. Без этого любая работа превратится в профанацию, в игру в слепую со смертью.
— Алёшу нужно подключить, — сказала Катя, читая его мысли. — У него допуск, фронтовая закалка и он знает, что такое работать под грифом «совершенно секретно». И он тебе верит абсолютно.
— Вызвать его сейчас не получится, — Лев взглянул на часы. — Сейчас ночь на дворе. Но в шесть утра на той станции я должен понимать, кого требую в команду. Лешка — первый в списке.
Он допил воду, ощущая во рту кислоту и лёгкую горечь. Не от лимона, от осознания. Позади была война с видимым врагом, с кровью, гноем, осколками. Впереди — война с врагом, которого нельзя увидеть, пощупать, услышать. И исход её зависел не от храбрости, а от точности прибора, от грамма в анализе крови, от вовремя замеченного отклонения в лейкоцитарной формуле.
Он подошёл к окну. «Ковчег» спал, лишь в редких окнах горел свет — дежурные службы, лаборатории, где шла своя, тихая борьба за жизнь. Он построил эту крепость против одной войны. Теперь ему предстояло возвести в ней новый бастион. Невидимый.
Товарная станция в шесть утра была царством промозглого холода, пара от паровозов и угольной пыли. Лев в шинели и теплой шапке чувствовал себя здесь чужеродно. Не было делегаций, чёрных «ЗиСов». У третьего пакгауза, уступами уходившего в предрассветную мглу, стоял одинокий «ГАЗ-М1», из радиатора которого тоже шёл пар.
  
Из машины вышел не высокопоставленный московский чиновник, а полковник Артемьев. В длинном гражданском пальто, без знаков различия, но с неизменной выправкой. Его лицо в сером свете зари казалось высеченным из камня.
— Лев Борисович, — кивнул Артемьев, протянув руку. — Пройдёмте.
Он повёл Льва не в здание, а в сторону одинокой, запертой на амбарный замок «будки» — будто бы сторожки для путевых обходчиков. Внутри пахло махоркой, олифой и пылью. На грубом столе — два стакана, жестяной чайник и папка с грифом «ОВ» (Особой важности).