Врач из будущего. Мир (СИ)

— Войдите.
Голос за дверью был ровным, без интонаций, отшлифованным до идеальной служебной гладкости.
Леша вошёл. Кабинет был маленький, аскетичный. Письменный стол, два стула, шкаф для документов, портрет Сталина на стене. Ничего лишнего. Ни намёка на того человека, что танцевал с ним неловкий вальс неделю назад.
Анна Олеговна Семёнова сидела за столом. Она была в строгой форме НКВД, волосы убраны в тугой пучок, лицо — непроницаемая маска. Её глаза, холодные и ясные, поднялись на него, когда он вошёл. В них не было ни признания, ни тепла, ни памяти о бенгальских огнях. Была только профессиональная внимательность.
  
— Товарищ генерал-лейтенант, — кивнула она, не вставая. Служебная субординация была соблюдена безупречно. — Прошу садиться. Вас интересуют отчётные документы по материально-техническому обеспечению ОСПТ за четвёртый квартал сорок четвёртого года.
— Да, товарищ старший лейтенант, — ответил Леша, опускаясь на стул. Его собственный голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. — Мне необходим доступ для ознакомления и составления сводки для руководства.
— Понимаю. — Она открыла папку, лежавшую перед ней. — Вот ведомости поставок, акты приёмки, графики работы цехов. Согласно инструкции номер семь-сорок три по учёту стратегических материалов, доступ к оригиналам возможен только в присутствии уполномоченного сотрудника. Я готова предоставить вам для работы копии, заверенные печатью.
Она протянула ему стопку бумаг. Леша потянулся, чтобы взять. В момент, когда его пальцы коснулись листов, они же коснулись и её кончиков пальцев, лежавших на краю папки.
Контакт длился доли секунды. Но его хватило. Её пальцы были ледяными. И в тот же миг они оба дёрнули руки назад, как от раскалённого металла. Папка с грохотом упала на пол, рассыпая бумаги.
Наступила мёртвая тишина. Леша видел, как по её щеке, обычно мраморно-белой, прошла чуть заметная, стремительная трещина. Её глаза, широко раскрывшись, на мгновение метнулись к его лицу, и в них промелькнуло что-то неуловимое — паника? Стыд? — чтобы в следующую же секунду снова скрыться за ледяной бронёй.
— Прошу прощения, — выдавил он из себя, нагибаясь, чтобы собрать бумаги. Его собственные руки предательски дрожали.
— Не беспокойтесь, — её голос снова был ровным, но теперь в нём слышалось лёгкое, едва уловимое напряжение. — Я сама.
Она быстро опустилась на колени рядом с ним, и минуту они молча, стараясь не смотреть друг на друга, собирали рассыпанные листы. Близость была невыносимой. Он чувствовал запах её одеколона — дешёвый, казённый «Свежесть» — и под ним едва уловимый, тёплый запах кожи. Он видел, как дрожит её рука, когда она поднимала очередной лист.
Когда всё было собрано и папка лежала снова на столе, они оба остались стоять. Между ними был метр пустого пространства, но оно казалось пропастью.
— Вот, — сказала она, откашлявшись. — Копии. Восьмую графу, как вы видите, необходимо заполнить в трёх экземплярах. По новой инструкции.
— Будет сделано, — кивнул Леша, беря папку. Его голос звучал глухо. Он больше не мог выносить эту пытку. — Благодарю за содействие, товарищ старший лейтенант.
— Служу Советскому Союзу, — автоматически ответила она, и это прозвучало как последний гвоздь в крышку гроба их минутной слабости.
Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Только тогда, уже в коридоре, прислонившись к холодной стене, он позволил себе закрыть глаза и сделать долгий, прерывистый вдох. В груди сжималось что-то тяжёлое и колючее. Не боль. Не злость. Пустота. Та самая пустота, что остаётся после взрыва, когда ты уже не слышишь звука, а только чувствуешь, как земля уходит из-под ног.
В кабинете Анна Семёнова осталась стоять у стола. Она смотрела на дверь, которую только что закрыл он. Потом её взгляд упал на собственную руку, на кончики пальцев, которых коснулся он. Медленно, будто против собственной воли, она подняла эту руку и прижала ладонь к щеке. Щека горела.
Затем, резким, почти яростным движением, она схватила карандаш со стола и сжала его в кулаке так сильно, что тонкая древесина с треском лопнула. Обломки упали на документы. Она смотрела на них, дыша часто и прерывисто, пока маска не легла на её лицо снова — тяжёлая, неживая, единственно возможная в этом кабинете, в этой форме, в этой жизни.
  
Глава 2
 
Новый старый мир ч. 2
 
Вечернее солнце, уже не светлое, а густое, медовое, протягивало косые лучи через кабинет, упираясь в стопку журналов на краю стола. Лев сидел один, и перед ним снова лежал раскрытый «Медицинский работник». Теперь он читал статью не как врач, а как стратег, выискивая слабые места, подтексты, расставленные ловушки.
«…недопустимость подмены фундаментальных научных подходов…» — это протокольная фраза, за которой всегда прячется страх перед новым. «Вред самодеятельного конструирования… без должных испытаний» — удар по Крутову и его мастерским. А самое гадкое — «сомнительные проекты по так называемой превентивной терапии». Это уже не критика метода, это подкоп под саму идею. Если профилактику объявят «сомнительной», можно похоронить не только «СОСУД», но и все будущие программы: скрининги, диспансеризацию, всё, что выходит за рамки лечения уже больного человека. Ведь Лев прекрасно помнил похожие эпизоды ученых, в той, другой истории.
Лев откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Маркова — не настоящее, которое он никогда не видел, а собирательный образ. Узкие губы, подозрительные глаза за стёклами очков, аккуратная бородка клинышком. Человек-система, человек-вето. Такие не создавали «Ковчегов». Они приходили потом, когда всё уже построено, и начинали измерять высоту потолков, тыкать пальцем в несоблюдённые параграфы и требовать, чтобы творческий хаос привели в соответствие с их убогими схемами.
Раздражение, первоначально острое, переплавилось в холодную, тягучую злость. Но и её он отодвинул в сторону. Злость — плохой советчик в бюрократической войне. Здесь нужны были факты, связи, и правильные ответные ходы.
Он снова взял трубку ВЧ-связи. Второй раз за день.
— Сашка, слушай. Помимо связей, узнай, есть ли у Маркова собственные амбициозные проекты, которые он продвигает. Что-то, на что он запрашивал финансирование и не получил. Или что-то, где наша «Здравница» или кардиопрограмма могут ему мешать. Ищи конфликт интересов. Не личный — профессиональный.
Из трубки донёсся довольный голос Александра Михайловича:
— Уже копаю в эту сторону, Лёва. Мужичок, оказывается, не так прост. Руководит комиссией по распределению средств на капитальное строительство медобъектов в Наркомздраве. И есть слушок, что он сам метит на пост директора нового всесоюзного кардиоцентра, который только в планах. Твой «СОСУД» ему, как кость в горле. Если мы тут своё наладим, про его центр могут и забыть.
Лев тихо свистнул. Вот оно. Всё вставало на свои места. Это была не просто принципиальная позиция консерватора. Это была борьба за ресурсы, за влияние, за место под солнцем. Марков видел в «Ковчеге» не коллегу, а конкурента. И конкурента опасного — того, кто уже всё построил и работает, пока другие только чертят планы.
— Понятно, — сказал Лев. — Значит, наша задача — не дать ему превратить «ознакомительную» комиссию в суд над нашими методами. Готовь справки по эффективности наших аппаратов: статистику выживаемости после операций с лапароскопией, цифры по «Волне-Э1». Всё, что можно измерить в процентах и спасённых жизнях. На абстрактные рассуждения об «академичности» мы ответим конкретными цифрами. Можешь взять у Кати бумаги для той комиссии летом.
  
— Будет сделано, — уверенно ответил Сашка. — А по «Здравнице»? Если он в строительной комиссии…
— Это отдельный разговор, — перебил Лев. — Пока не будем высовываться. Пусть думают, что это далёкая перспектива. Сосредоточимся на защите того, что уже работает.