Врач из будущего. Мир (СИ)
Лёд был сломан. Они заговорили о пустяках: о том, как приживаются саженцы в парке, о глупой поломке лифта в левом крыле, о новом поваре в столовой, который пересолил уху. Разговор тёк легко, без напряжения. Леша с удивлением ловил себя на том, что не сканирует окружение на предмет угроз, не прислушивается к далёким звукам, не ищет укрытия. Он просто шёл рядом с женщиной и говорил.
Они зашли в кафе-столовую. В воскресенье здесь было почти пусто. Леша, к собственному изумлению, не почувствовал привычного спазма в желудке. Он заказал для Анны морс из брусники, себе — крепкий чай. Когда официантка ушла, он, глядя в окно, негромко произнёс:
— Знаешь анекдот про генерала и врача?
— Нет, — Анна смотрела на него с любопытством.
— Полковнику делают операцию на мозге. Вскрыли черепную коробку, достали мозг и копаются в нём. Вдруг в операционную вбегает адъютант полковника и кричит: — Товарищ полковник! Вам генерала присвоили! — Полковник хватает черепную коробку надевает на голову и бежит к двери. Врач: — Товарищ генерал! А мозги⁈ — Да зачем они мне теперь нужны!
Он рассказал это своим обычным, суховатым тоном. Анна сначала смотрела на него широко раскрытыми глазами, а потом рассмеялась. Негромко, сдержанно, но смех был настоящим, идущим из глубины. И в этом смехе было что-то такое простое и разоружающее, что Леша почувствовал, как внутри что-то отпускает, тает.
— Вы… вы стали другим, — сказала она, когда смех утих. — За эти недели.
Леша потягивал чай, глядя на пар, поднимающийся над кружкой.
— Не другим, — ответил он после паузы. — Просто… просто меня понемногу отпускает… становлюсь собой, тем, кем был…
Он сказал это и испугался собственной откровенности. Но взял себя в руки. Это была не слабость, а разведка. Разведка боем против собственного одиночества.
Когда они уходили, Анна застегивала пальто. Леша машинально, почти рефлекторно, взял его со спинки стула и помог ей надеть. Их пальцы коснулись на толстой шерстяной ткани. Никто не отдернул руку. Контакт длился секунду, две. Молчаливый, красноречивый, полный невысказанного вопроса и такого же невысказанного ответа.
На улице они расстались у подъезда. Леша вернулся в свою квартиру — тихую, пустую, пахнущую пылью и одиночеством. Он не включил свет сразу, а постоял в темноте посреди комнаты, прислушиваясь. К тишине. Она не была пугающей. В ней теперь были отголоски смеха, разговора о палках, прикосновения к грубому сукну. Он подошёл к окну, увидел в окне напротив свет — там жила семья одного из лаборантов, слышался смех детей. И эта простая, мирная картина не вызвала в нём ни боли, ни зависти. Только тихое, усталое признание: может быть, и ему когда-нибудь будет не так одиноко.
Он лёг спать, не выпив привычных двух стопок перцовки. И впервые за много месяцев ему не приснился окоп, дым и ощущение предательства. Снилась тишина. И берег реки. И чей-то негромкий, спокойный голос.
Вечер 25 февраля в лаборатории синтетической химии напоминал растревоженный улей. Миша Баженов, в своём вечном заляпанном реактивами халате, похожем на абстрактную карту химических войн, метался между колбами, чертил что-то мелом на огромной грифельной доске, стирал и чертил снова. Рядом, прислонившись к стеллажу с реактивами, стоял Сергей Викторович Аничков, его лицо выражало скептическое ожидание. А в центре лаборатории, возле собранного нового опытного образца хроматографической колонны, стоял коренастый, энергичный человек в отлично сшитом костюме, но с расстёгнутым воротником рубашки. Профессор Александр Леонидович Мясников.
Он прибыл днём, отказался от всяких торжественных встреч, попросил сразу показать ему «самое интересное». И теперь, явно довольный, впитывал всё, как губка.
— … значит, вы меняете не точку приложения, а сам принцип? — его голос, низкий, с легкой хрипотцой заядлого курильщика, резал воздух. — Не «разжижаем кровь», что само по себе грубо и чревато кровотечениями, а влияем на фактор воспаления в сосудистой стенке? На сам процесс формирования атеросклеротической бляшки? Смело. Потрясающе смело. Это переворот! Но как вы это докажете, молодой человек? Кролики, накормленные холестерином, — это хорошо для первичного скрининга. Но нам нужны человеческие биомаркеры! Что мы можем измерить в крови живого человека, чтобы сказать: да, воспаление есть, процесс идёт?
Миша, возбуждённый до предела, размахивал руками:
— Мы думаем! Мы работаем над этим! Взятие биопсии сосуда — нет, конечно, слишком травматично, неприменимо массово. Значит, ищем в периферической крови. Динамика СОЭ? С-реактивный белок? Возможно, уровень фибриногена… Нужно ставить серию опытов, искать корреляцию!
— СОЭ — неспецифический показатель, — Аничков вставил своё веское слово, не меняя позы. — Воспаление где угодно даст повышение. Туберкулёз, ревматизм, кариес, в конце концов. Нужен специфичный маркер. А его, возможно, и нет в природе. Может, вся ваша гипотеза — это красивая фантазия, Михаил Анатольевич?
В этот момент в лабораторию вошёл Лев. Он стоял в дверях несколько секунд, наблюдая. Видел горящие глаза Миши, профессиональный скепсис Аничкова и неподдельный, жадный интерес Мясникова. Это была та самая «кухня науки», ради которой всё и затевалось.
Мясников заметил его первым. Резко обернулся, и его пронзительный, оценивающий взгляд скользнул по Льву с ног до головы.
— А, Лев Борисович! Подходите сюда. Ваши молодые волки, — он кивнул на Мишу, — меня уже в угол загнали. У вас здесь… особый воздух. Не лабораторный затхлый, а… боевой. Чувствуется, что люди верят, что они на передовой. Им интересно. Это дорогого стоит.
— Александр Леонидович, — Лев пожал протянутую руку. Рука была сильная, с цепкой хваткой. — Рад, что вы сразу окунулись в работу. Как впечатления?
— Впечатления? — Мясников фыркнул, но в его глазах светился азарт. — Впечатление, что я попал в научный штаб, где готовят прорыв, а не в кабинет для чтения лекций по пыльным учебникам. У вас есть идея. Есть энергия. Не хватает… системности клинической мысли. Но это поправимо.
— Предлагаю продолжить обсуждение в более неформальной обстановке, — сказал Лев. — У нас есть кафе. Собирается обычно ядро команды. Без речей и тостов. Просто поговорим о деле. Посидим.
Мясников нахмурился, оценивая. Потом кивнул.
— Только без речей. И без бесконечных знакомств. Говорим о деле. И чай должен быть крепким.
Кафе «Ковчега» в восемь вечера было полу-пустым. Дежурный повар, предупреждённый Сашкой, накрыл длинный стол в углу, подальше от входа. Собрались: Лев и Катя во главе, Жданов, Мясников, Миша, Аничков. И, после недолгих колебаний, пришёл Владимир Никитич Виноградов — седой, подтянутый, с лицом аскета и холодными, умными глазами. Он сел чуть поодаль, демонстрируя свою отстранённость, но факт его присутствия был значим.
Разговор начался с общего — со стройки «Здравницы», с последних данных по стрептомицину. Но очень быстро, как и предполагал Лев, Мясников перевёл его в нужное русло. Он не стал церемониться.
— Владимир Никитич, — обратился он прямо к Виноградову, отрезая кусок ветчины. — Ваша школа терапии, ваши работы по диагностике — это классика. Без лести. Но позвольте спросить: как вы, классик, относитесь к самой идее парадигмы «пациент-партнёр»? К тому, чтобы лечить не болезнь, которая уже расцвела пышным цветом, а её вероятность? К медицине не реактивной, а проактивной?
Виноградов медленно положил вилку. Вся его фигура излучала холодное достоинство.
— Я лечу тех, кто ко мне пришёл, Александр Леонидович. С теми жалобами и страданиями, которые они принесли. Моя задача — поставить точный диагноз и назначить эффективное лечение. А не выискивать несуществующие болезни у людей, которые чувствуют себя здоровыми и работать хотят, а не по врачам ходить. Это, простите, подмена самой сути врачебной этики. Врач — для больного. А не больной — для статистики врача.
В воздухе запахло грозой. Миша замер, Жданов прикрыл глаза, Катя напряглась. Лев наблюдал.