Врач из будущего. Мир (СИ)

— Доверие — категория, не предусмотренная уставом караульной службы, — холодно заметил Волков. — Безопасность — предусмотрена. Если сегодня мы пропустим «своего» Семёнова без списка, завтра под его личиной пройдёт чужой. С бомбой или с фотоаппаратом. Вы хотите такого риска, Лев Борисович?
Лев хотел кричать, что хочет, чтобы наука не задыхалась в тисках паранойи. Но он не мог. Потому что Волков, как ни цинично это звучало, был прав. Он вспомнил диверсию в дрожжевом цеху, покушение на себя, постоянное ощущение, что за «Ковчегом» следят не только свои. Риск был реален.
  
В этот момент зазвонил телефон в комнате. Это был прямой провод. Лев снял трубку.
— Слушаю.
Голос в трубке был знакомым, металлическим, без тембра — майор Артемьев из Москвы.
— Борисов. Доложили об инциденте. Часовой действовал правильно. Дежурный, допустивший ошибку в списке, будет наказан. Семёнову сделайте внушение о соблюдении режима. Инцидент исчерпан.
Лев сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.
— Алексей Алексеевич, здесь уничтожен результат месячного труда. Учёный в истерике. Отдел Баженова отброшен на недели назад.
— Понимаю, — голос Артемьева не дрогнул. — Неприятно. Но инструкция есть инструкция. Твой «Ковчег» — объект стратегический, интерес к нему со стороны недружественных разведок только растёт. Хочешь сохранить секретность ОСПТ и других направлений — терпи неудобства. Или хочешь, чтобы в следующий раз «забытый» в списке сотрудник оказался агентом иностранной разведки с взрывчаткой в портфеле? Выбирай: безопасность или комфорт. Одновременно — нельзя.
Щелчок в трубке. Артемьев положил. Лев медленно вернул трубку на рычаг. Он стоял, глядя в стену, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Волков молча наблюдал.
— Часового не наказывать, — наконец сказал Лев, голос его был глухим. — Дежурного — разобраться, но без крайностей. Семёнову… я извинюсь лично. И помогу восстановить культуру. Вы свободны, майор.
Волков кивнул и вышел. Лев остался один в прокуренной комнате. Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. «Они правы, — думал он, и эта мысль была горькой, — Чёрт возьми, они правы. Но от этой правоты становится невыносимо тяжело. Иван Горьков возмущался бы бюрократией и тупой силой. Лев Борисов вынужден признать их необходимость. Как признают необходимость шины на сломанной ноге, даже если она жмёт и мешает жить».
Он вышел в коридор. Игоря уже увели, пол убрали. Часовой Петров стоял на своём посту, ещё более прямой и непроницаемый. Лев подошёл к нему.
— Слушаюсь, товарищ генерал, — брякнул часовой.
— Как фамилия?
— Петров, товарищ генерал!
— Петров… Вы выполнили свой долг. Чётко. Но в следующий раз, когда будете задерживать человека в халате с пробирками, подумайте: враг редко ходит в лабораторных халатах. Он предпочитает маскироваться под начальство. Запомните.
— Так точно! — глаза Петрова выразили полное недоумение, но приказ был запомнить — он запомнит.
Лев спустился в лабораторию Баженова. Игорь сидел на табуретке, опустив голову на руки. Миша Баженов ходил вокруг него, жестикулируя и что-то бормоча про «кретинов в погонах». Увидев Льва, Миша замолчал.
Лев подошёл к Игорю, положил руку ему на плечо.
— Игорь Павлович. Виноват, не уследил. Система дала сбой, и пострадал ты. Восстановим. С меня — все ресурсы, все помощники. Работа будет.
Игорь поднял голову. В его глазах не было слёз, только пустота.
— Зачем, Лев Борисович? Месяц. Я мог уже быть на полпути к результату. А теперь… теперь я даже не знаю, получится ли повторить. А они… они даже не поймут, что сделали.
— Они поймут, — твёрдо сказал Лев. — Я сделаю так, чтобы поняли. Но не сейчас. Сейчас — работа. Встань. Пойдём ко мне, составим план восстановления. По пунктам.
Он увёл Игоря, оставив Мишу одного. Химик-гений смотрел им вслед, потом пнул ногой ведро с мусором.
— Щит… — прошипел он. — Щит, который бьёт по своим. Прекрасная система. Просто замечательная.
Осадок от инцидента, горький и тяжёлый, осел на всём этаже. Наука столкнулась с системой охраны — и проиграла. Лев это чувствовал кожей. Нужно было что-то менять. Но что? Бороться с системой — самоубийственно. Игнорировать — невозможно. Оставался один путь. Нужно было систему… приручить. Или, как минимум, договориться.
Вечером, за ужином, он поделился этой мыслью с отцом. Борис Борисович, отставной полковник ОБХСС, слушал, методично размешивая ложкой суп, его лицо было непроницаемо.
После ужина, когда Катя увела Андрея делать уроки, а Анна удалилась на кухню мыть посуду, Лев и его отец остались в гостиной. Борис Борисович раскурил свою трубку, наполнив комнату пряным запахом особого табака. Лев сидел напротив, держа в руках пустой стакан от чая, и рассказывал об инциденте на восьмом, о Виноградове, о Мясникове, о давящем чувстве, что он управляет не институтом, а минным полем, где каждый шаг грозит взрывом.
Отец слушал, не перебивая, выпуская ровные кольца дыма. Когда Лев закончил, наступила пауза, нарушаемая только тиканьем ходиков на стене.
— Сын, — наконец произнёс Борис Борисович, вынув трубку изо рта. — Ты вырос. Ты больше не тот пацан, который пришёл ко мне в тридцать втором с глазами, полными ужаса от диспута с проффесорами. Ты не изобретатель-одиночка, который прячет знания под маской рационализатора. Ты — хозяин. Хозяин завода, который стоит на золотой жиле. Понимаешь? Золото — это твои мозги. Твои методы. Твои «Ковчеги» и «Здравницы».
Лев молча кивнул.
— Волков, Артемьев, эти твои «бериевцы»… Они не тюремщики. Хотя могут ими стать, если ты их таковыми назначишь. Они — смотрители. Смотрители золотого запаса от имени государства. Государство боится это золото потерять или испортить. Поэтому ставит охрану. Грубую, тупую, но — охрану.
— Она мешает работе, отец. Душит.
— Потому что ты смотришь на неё как на стену. А на стену можно либо биться головой, либо пытаться её сломать. И то, и другое — глупо. На стену нужно… прислониться. Сделать её своей спиной. Чтобы она защищала тебя от ветра, а не мешала идти.
Лев нахмурился.
— Как?
Борис Борисович усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый, знакомый с детства, хищный огонёк старого чекиста, знающего все ходы и выходы в лабиринте системы.
— Очень просто. Ты хочешь, чтобы они меньше мешали? Сделай их соучастниками твоих успехов. Не наблюдателями, а участниками. Дай им их маленькую, но важную победу в их собственном поле. Понимаешь?
Лев начал понимать. Мысли закрутились быстрее.
— То есть… не бороться с охраной, а поставить ей задачу? Такую, чтобы она сама была заинтересована в её выполнении? И чтобы успех был и её успехом тоже?
— Именно. Пусть Волков официально «выявит» гипотетическую утечку — нарисуй ему схему, как это могло бы произойти. И «предотвратит» её. Он получит благодарность в свой личный файл. Артемьеву дай «ценную аналитическую информацию» о потенциальных иностранных интересах к твоим работам по антибиотикам или протезированию. Пусть отрапортует в центр, что держит руку на пульсе. Они будут защищать уже не чужой, навязанный объект, а свою территорию. Свою заслугу. Свой козырь в карьерной колоде.
Отец сделал затяжку, выпустил дым.
— Твой «Ковчег» должен быть для них не обузой, за которую ещё и влетит, если что. Он должен быть их козырем. Их прорывом. Тогда они станут не щитом, который ты тащишь на себе, а щитом, за который ты держишься в бою. Понял? Не отталкивай их. Прислонись. И направь.
Лев сидел, поражённый простотой и гениальностью этой идеи. Он всё усложнял, искал сложные ходы, а выход оказался на поверхности. Не ломать систему, а встроиться в неё настолько плотно, чтобы использовать её механизмы в своих целях. Цинично? Да. Прагматично? Безусловно. Именно то, что нужно для выживания и роста в 1945 году.
  
— Спасибо, отец, — тихо сказал он.
— Не за что, сынок. — Борис Борисович потушил трубку. — Я тоже когда-то был молодым идиотом, который хотел всё сломать. Потом понял: сломать можно. Но что построишь на руинах? Лучше строить внутри. Крепче выходит.