Чужие степи – часть девятая (СИ)

С большим трудом, балансируя и цепляясь за более мелкие ветви, я устроился на ней, спиной к стволу. Положение было неудобным, но вполне устойчивым. Даже если усну, не свалюсь. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, но от этого не стало светлее. Только теперь я осознал, насколько вымотан, адреналин отступал, оставляя после себя полнейшую усталость. Темнота была настолько полной, что граница между сном и бодрствованием стерлась.
  
Спал? Не спал? — Не понял. Утро наступило так же, как и ночь — мгновенно и без предупреждения.
Одну секунду было черно. В следующую — вокруг всё тот же тусклый, плоский свет мертвого леса. Как будто кто-то щелкнул тем же выключателем, но в положение «вкл.». Я моргнул, глазам даже не нужно было привыкать. Я всё так же лежал на ветке, внизу простирался тот же пейзаж: черная грязь, серые деревья, тишина.
Осмотревшись, я тяжело сполз по стволу, едва не сорвавшись на последних метрах, и шлепнулся в холодную жижу. Какое-то время я просто сидел, растирая онемевшие конечности. Потом поднял голову и начал искать след.
Он был там, в двух шагах, едва заметный в утреннем — если это было утро, свете. Я встал, встряхнулся, как собака, и снова пошел, сбрасывая оцепенение ночи. Счет шагов начался заново. Один. Два. Всё, что было до этой ночи, казалось сном. Единственной реальностью был этот след, ведущий в сердце безвременья.
  
Глава 22
 
Дымок я заметил еще до того, как лес окончательно расступился. Сначала это была просто легкая, чуть более серая пелена на фоне неподвижного буро-свинцового неба. Потом запах — приглушенный, стелющийся: палёная глина, сырое дерево и что-то жирное, возможно, тушёное мясо. Резкий контраст с мертвым духом болот.
След мотоцикла явно сворачивал чуть левее, огибая то, что было источником дыма. Ванька, значит, его тоже видел или почуял и предпочёл не соваться в неизвестное поселение. Здравая мысль. Мне следовало сделать то же самое. Но долг разведчика и отцовская тревога диктовали другое: Узнай, что это. Оцени угрозу. Пойми, мог ли он здесь столкнуться с ними.
Разглядывать с земли смысла не было — видимость плохая. Нужна высота. Я выбрал самое высокое и крепкое на вид дерево на окраине безлесья, в стороне от следа. Подъем дался легче, чем прошлой ночью, я забрался метров на пять, нашел устойчивую развилку, плотно прижался к стволу и достал бинокль.
Стекла запотели от резкого перепада температуры между холодным металлом и моим дыханием. Я протер их краем рукава, навел на источник дыма, покрутил фокус.
Поселок. Не деревня даже, а какое-то стойбище. Два десятка низких, конических шалашей, слепленных из жердей и покрытых то ли темными шкурами, то ли толстой, промасленной тканью. Они стояли беспорядочным кругом на утоптанной, почти свободной от грязи площадке. В центре, на каменном очаге, пылал невысокий, но широкий костер. Над ним на треноге висел большой, почерневший от копоти чугунный котел или казан — явно не местного производства.
Люди. Их было человек тридцать, не больше. Мужчины, женщины, несколько подростков. Все — монголоиды, того же типа, что и двое в лесу: грубые, скуластые лица, землистая кожа. Но здесь, в своём логове, они выглядели менее зловеще и более обыденно. Женщины, яркие, как попугаи, в лоскутных юбках и кофтах, возились у костра, помешивали что-то в котле длинными палками. Одна чистила у огня нечто похожее на гигантскую чёрную редьку. Мужчины, тоже одетые в кричащую рвань, сидели небольшими группами, чинили снасти: кто-то оправлял наконечник на копье, другой плел из грубого волокна сеть или силок. Дети, одетые так же пестро, но еще более потрёпанно, носились между шалашами.
Никаких признаков цивилизации, кроме одежды и редких металлических предметов: у одного мужчины на поясе висел прямой, ржавый обломок штыка, привязанный к палке. У женщины у костра была миска, похожая на алюминиевую армейскую кружку с отбитой ручкой. У другой, помоложе, в ушах поблескивали две маленькие, тщательно отполированные гильзы пистолетного патрона, рядом валялась большая консервная банка с выщербленным краем, похоже служившая черпаком. На одном из шестов, подпиравших шкуру над входом в шалаш, висела, как трофей, каска — не немецкая и не советская, а какая-то странная, низкая, с козырьком, вся во вмятинах. А у старика, сидевшего ближе всех к огню и что-то жевавшего, на груди поверх лоскутной накидки висел небольшой, но отчётливый в бинокль… орден. Какой именно, разглядеть не удалось, но позолоченная звёздочка и полоска эмали вспыхивали в отблесках пламени.
Их движения были неторопливы, даже апатичны. Никакой бдительности, никаких часовых по периметру. Чувствовалось, что они здесь дома. Что этот жуткий мир — их норма. И что любое вторжение, вроде моего или Ванькиного, они воспримут не как визит гостя, а как появление дичи. Бинокль в руках одного из дикарей в лесу был тому подтверждением.
Я еще раз внимательно оглядел тропу, которую прокладывал след мотоцикла. Она уходила дальше, огибая поселок широкой дугой и теряясь в растущей вдали гряде каких-то темных, похожих на барханы холмов.
Спустившись с дерева, я еще раз убедился, что меня никто не заметил. Тишина стойбища не была нарушена. Они варили свою похлебку из чёрных кореньев и, возможно, того, что удалось поймать в этом мёртвом лесу. Я не хотел знать, что именно.
Обойти поселение оказалось сложнее, чем я думал. След мотоцикла уходил в сторону, огибая полянку с шалашами широкой дугой. Но дуга эта вела через участок леса, где деревья стояли реже, а черная вода сходила почти на нет, обнажая серую, каменистую почву.
Я шёл, неотрывно следя за отпечатками, но инстинкт, однако, дремал — усталость и одержимость целью притупили бдительность. Я не искал ловушек, потому что не ждал их здесь.
Ловушка сработала бесшумно. Я почувствовал, как что-то цепляется за подъем ноги, и в ту же долю секунды сеть из чёрных, скользких волокон, искусно замаскированная под переплетение корней, взметнулась с земли. Она обвила мои ноги, я рухнул вперёд, успев выставить руки, попав прямо во вторую сеть, и оказался в коконе, беспомощный, как рыба в неводе.
Я лежал, отчаянно дергаясь, чувствуя, как волокна, липкие и прочные, как сыромятная кожа, лишь туже стягиваются от моих движений. Через минуту я услышал быстрые, легкие шаги. Женщина и двое подростков. Они не издавали победных криков. Они молча, с деловитой эффективностью, обездвижили меня окончательно, стянув сеть еще парой ремней и веревкой.
Меня не стали бить. Вытащили нож, сняли бинокль, и прямо в сети, волоком потащили в поселок. Я видел, как мелькают под ногами серые камни, лужицы, потом утоптанная земля. Слышал негромкие, щёлкающие переговоры, лишённые, как мне показалось, даже эмоции удивления.
Дотащив, они бросили меня, закутанного в липкий кокон, метрах в десяти от костра, у основания какого-то кривого, обгорелого пня. Не в тень, не в укрытие — прямо на виду, как мешок с грузом, который пока положили, а разберутся позже. Сеть не стали развязывать. Волокна, высыхая на теплом, исходящем от костра воздухе, еще сильнее впились в тело, стягивая грудь, сдавливая рёбра. Каждое движение отзывалось болью — тугой, ноющей, как будто меня медленно сжимало тисками.
Ни сесть, ни даже повернутся. Я лежал на боку, подогнув шею, и мог видеть только узкую полосу мира: утоптанную землю, сапоги и босые ноги дикарей, мелькающие туда-сюда, и нижнюю часть котла над огнём.
Первые минуты я просто лежал, пытаясь восстановить контроль и ожидая, что сейчас подойдут. Начнут тыкать, трогать, издеваться, пытаться общаться. Как поступают с любой диковинной добычей.
  
Но никто не подошёл.
Женщины у костра помешивали варево, не глядя в мою сторону. Мужчины, сидевшие кружком чуть поодаль, чинили снасти или просто сидели неподвижно, уставившись в пламя. Подростки, а среди них были те что притащили меня, ходили совсем близко, один даже запнулся о край сети, но не остановился чтобы рассмотреть. Оглянулся только пустыми глазами — как на упавшую ветку — и пошел дальше. Мне даже показалось что для него я был не живым существом, а частью пейзажа — неинтересной, привычной деталью вроде пня у которого меня бросили.