Чужие степи – часть девятая (СИ)

Баржа застыла, накренившись ещё сильнее, но её нос и треть корпуса лежали на мели. Она больше не дрейфовала, и тонуть теперь будет медленно, оставляя ценную добычу на виду и в относительной доступности.
Мы не теряли времени. Пока раненые перевязывали раны, остальные уже спрыгивали на мокрый песок косы и бежали к накренившейся барже.
Первыми пошли пушки. Тяжёлые, неудобные. К той, что ещё стояла на лафете, подогнали мотоцикл, перебросили тросы. С грохотом и скрежетом её стащили на берег, где она и замерла, уткнувшись сошками в песок. Вторую, упавшую, пришлось вытаскивать частями — сначала лафет, потом ствол. Работали молча, сгорбившись, лишь изредка перебрасываясь короткими, хриплыми командами. Руки скользили по мокрому металлу, ноги вязли в песке.
  
Потом взялись за танк. Это была авантюра, но она удалась. Люк башни был открыт. Немцы держали машину в боеготовности, с полными баками. Кто-то забрался внутрь, после нескольких попыток стартер взвыл, и двигатель, с громким, недовольным рычанием, ожил. Дым повалил из выхлопной трубы. Осторожно, на самой малой скорости, танк вывели с накрененной палубы на прочные дощатые щиты, и дальше — на твердый берег.
Пока я смотрел за танком, другие обшаривали баржу. Из полузатопленного трюма они вытащили несколько ящиков. Снаряды к пушкам. Патроны в цинках. Гранаты. Всё это складывали в кучу на берегу, под присмотром Семеныча, который, присев на ящик, курил, не сводя глаз с реки.
С мертвыми разделались быстро и без сантиментов. Тела немцев — своих мы уже бережно перенесли на наш катер — сталкивали в камыши. С них предварительно сняли всё, что могло пригодиться, а главное — форму.
Пленных оказалось четверо. Все раненые, один — тяжело, без сознания. Их перетащили на наш катер, уложили в углу палубы, перевязали кое-как немецкими бинтами из аптечки. На них смотрели без ненависти, но и без жалости — просто как на возможный источник информации и лишнюю обузу.
После того как баржу обчистили до нитки, за неё снова зацепились. На этот раз тросами к корме нашего катера, и мы медленно потянули громадину прочь от мели, назад на глубину. Металл её днища с противным скрежетом оторвался от песка. Она послушно поплыла, ещё сильнее накренясь, черпая воду пробоинами.
Отвели на середину плёса, где вода была темной и бездонной. Дали команду, тросы лениво шлёпнулись в воду. Наш катер отошёл на несколько десятков метров. Олег, стоя у носовой турели, нажал на спуск. Пушка взвыла, и отдачей встряхнув всю палубу, послала очередь двадцатимиллиметровых снарядов рядом с пробоиной, чуть ниже ватерлинии. Вода с шипением хлынула в развороченные отверстия. И так осаженная, баржа быстро погружалась, скрываясь под водой с тяжёлым, почти торжественным креном. Через несколько минут над водой торчала только корма, потом и она, с бульканьем и большими пузырями, ушла в черноту. На поверхности осталось только масляное пятно да плавающий мусор.
Я стоял на палубе, кутаясь в куртку, и смотрел не на воду, а на берег. Там, в сером свете наступающего рассвета, разворачивалась другая картина. Наш новый трофей — танк — с рёвом и лязгом гусениц медленно пятился, буксируя за собой на тросе первую пушку. Из выхлопной трубы валил сизый дым, смешиваясь с утренним туманом. Вторую пушку уже закатывали в кусты наверху.
И тут пошёл дождь. Сначала редкие, тяжёлые капли, застучавшие по моей куртке и палубе. Потом гуще, ровнее, превращаясь в сплошную, холодную пелену. Он смывал кровь с палубы, размывал следы на песке, делая мир вокруг мокрым, серым и усталым.
Последней проблемой был трофейный немецкий катер. Завести его двигатели не удалось — пуля или осколок угодили во что-то важное в рубке. Решили брать на буксир. Перебросили прочные канаты, закрепили. Наш катер снова взревел дизелями, натужно, с протестом. Трос натянулся, зазвенел, и мы медленно, преодолевая течение, поползли вверх по реке, таща за собой железную добычу.
Обратный путь занял больше времени, чем хотелось бы. Не знаю почему, но трофейный катер на буксире постоянно норовил развернуться поперёк течения. Дождь лил не переставая, делая палубу скользкой, а все вещи — непоправимо мокрыми. В ушах стоял монотонный рёв двигателей, смешанный с шумом воды и скрипом натянутого троса.
Когда, наконец, показался знакомый поворот и чёрная щель нашей затоки, я напрягся. Заводить в узкий проход два сцепленных судна было задачей для ювелира. Коряга, бледный, но собранный, работал рулём, а мы с борта отталкивались шестами от берегов, чтобы не зацепить и не посадить катера на мель у самого входа. Было несколько скрежещущих, напряжённых моментов, когда трос гудел, а ветви хлестали по рубке, но в итоге мы втянули оба судна в спокойную, скрытую воду. Здесь, под сенью сомкнувшихся крон, сразу стало тише. Дождь теперь стучал только по листьям.
Причалили. Молча, на автопилоте, принялись разгружать трофеи: ящики с патронами и снарядами, оружие снятое с охраны, несколько вещмешков. Всё это переносили на сушу. Наших погибших — троих — бережно вынесли и уложили в стороне, накрыв плащ-палатками. К этому времени уже появилась группа с берега на мотоциклах. Танк и пушки они спрятали неподалеку от места засады, поэтому вернулись позже нас.
Когда основные трофеи были выгружены, Олег кивнул мне и Валере, который нервно курил, стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища.
— Пора. Приведите пленного, того что поживее.
В штабную палатку, где уже горела керосиновая лампа, Семеныч завел первого пленного. Его посадили на пустой ящик из-под патронов. Немец был молод, лет двадцати, с бледным, осунувшимся лицом. Рана в плечо, наспех перевязанная, проступала тёмным пятном. Он сидел, сгорбившись. Его глаза, голубые и выцветшие от усталости, бегали по нашим лицам, полные ненависти и страха. Он что-то непрерывно бормотал себе под нос по-немецки — скорее, ругался, чем жаловался.
Олег стоял напротив, скрестив руки. Семеныч прислонился к стойке палатки, его перевязанная рука была прижата к груди. Я встал чуть в стороне. Валера, откашлявшись, перевёл первую тираду пленного примерно как: «…грязные бандиты… вас всех перевешают…».
— Спокойно, — безразличным тоном сказал Олег. — Спроси у него: имя, звание, часть.
Валера перевёл, запинаясь на военных терминах. Немец сначала буркнул что-то невнятное, но после тяжёлой паузы, под взглядом Олега, выдохнул: «Гефрайтер. Йозеф Мюллер. 3-я рота 157-го пехотного полка».
Олег кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.
— Теперь главное. Спроси: куда они тащили баржу?
Валера перевёл. Лицо немца стало ещё белее. Он резко затряс головой, забормотал снова, теперь уже явно испуганно. Валера слушал, хмурясь, потом сказал:
— Говорит, не знает. Просто солдат. Приказывали — выполнял. На катере первый раз, до этого служил на суше.
Олег медленно, словно разминаясь, сделал шаг вперёд. В палатке стало тихо, слышен был только стук дождя по брезенту и тяжёлое дыхание пленного.
— Переведи ему, — тихо сказал Олег, — что у нас мало времени на игры. И что умирать в болоте, как пёс, — плохая участь. Он может её избежать. Спроси ещё раз.
Валера перевёл вопрос ещё раз, медленно и чётко, глядя немцу прямо в глаза. Тот заёрзал на ящике, его пальцы судорожно сжали край гимнастёрки.
— Ich weiss nicht… Ich schwöre… Nur Befehle… (Я не знаю… Клянусь… Только приказы…) — затараторил он, но его взгляд, эти выцветшие голубые глаза, метались по сторонам, избегая встречи с нашими. Он не смотрел на Валеру, не смотрел на Олега. Он смотрел куда-то в угол, на тень от лампы, и в этом взгляде была не растерянность, а расчётливый страх. Он не хотел говорить, но боялся, что его поймают на лжи.
  
Этот парень знал больше. И врал.
— Хватит, — сказал я тихо, но так, чтобы все услышали. Все взгляды, включая испуганный взгляд немца, устремились на меня. — Он врёт.
Олег лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать.
— Семеныч, приведи следующего.
Семеныч, прислонившийся к стойке, выпрямился, потирая здоровой рукой перевязанную.