Цвета

Это был странный разговор – вроде ссора, а вроде бы и нет. К тому же Семёну всё время казалось, что они говорят на другом языке, а ему слышится неточный и неполный перевод. Зиль некоторое время посверлила папу глазами, потом вздохнула. Плечи её опустились, косички упали, стали обычного каштанового цвета – как у Алисы, которая сидит с Семёном за одной партой.
– Тут постоять, да? – Она грустно посмотрела на Семёна, стрекоза опустилась на лист папоротника. Потом перевела взгляд на папу.
  
– Он не анцифер? Ты не отсюда, Семён?
Семён не очень понимал, что происходит, но уже почти догадался. Он оглядел парк – папоротники, летающие ящерицы, загадочные объекты в небе. Пожалуй, надо было признать.
– Нет, наверное, не отсюда.
– А откуда тогда? Как ты к нам попал?
Семён в замешательстве посмотрел на Марциала.
– Просто с горки катался, – признался он.
– Он заблудился, – мягко сказал Марциал. – Мне надо вернуть его домой.
– Насовсем вернуть? – Зиль подошла ближе, Семёна вдруг окутало теплом, запахло мандаринами и корицей. Он почувствовал, что страшно вспотел в своём зимнем комбинезоне. – Ты заблудился?
Семён пожал плечами.
– Мы праздновали Новый год. Я съехал с горки и вот оказался тут.
Девочка напряжённо его слушала, словно не понимала половины слов. Потом кивнула, косички разлетелись со стеклянным звоном.
– А! Новый год!
Она прикрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то.
– А, я поняла концепцию. Подарки, да? Марциал!
Девчушка со звоном повернулась к нему, топнула ногой:
– Ты знал, они дарят подарки?! Почему ты не дарил мне подарков?!
– Ну мы же так не делаем, – сказал Марциал. – Подарки накладывают обязательства. Подарки обманывают. Подарки создают ложные надежды, а ты знаешь, что надежда – это плохое чувство, иррациональное. Просто скажи, что тебе нужно, и я достану.
– А я хочу иррациональное! Хочу, чтобы надежда, чтобы ёлка и эти смешные вымершие цитрусовые…
– Мандарины, – подсказал Семён. – А что значит вымершие, я их сегодня ел…
– Мандарины, – восхищённо повторила Зиль. – Да…
Она подошла к Семёну ближе, махнула рукой, стрекоза описала вокруг них круг. Глазки её, как крохотные изумруды, посверкивали.
– На память, – объяснила Зиль и отвернулась. – Ну всё, иди.
Семён взялся за ватрушку, вопросительно посмотрел на Марциала.
– Большой! – позвал тот.
Оборотень с тоской взглянул на ватрушку, поднялся на задние лапы. Встал вровень с Семёном, опять его стремительно обнюхал. Глаза его заволокло мечтательной пеленой.
– Он давно быть, – сказал Большой Рха.
– Давно, – согласился Марциал.
– Побыть с Зиль? – Оборотень подскочил к девочке. Та махнула – мол, идите уже, – но не стала поворачиваться.
– Ну что, пойдём наверх? – Семён тяжело вздохнул, выискивая глазами тропинку в этих тропиках.
– Полетим. – Марциал сжал его руку. Крылья за его спиной замерцали, и Семён понял, что поднимается вверх. Без шума, без дрожи, они просто возносились вдоль по склону. Внизу осталась Зиль, Большой Рха, задравший голову вверх и нюхавший воздух, а они всё быстрее неслись вдоль склона, и папоротники чуть касались их ног.
Семён сообразил, что световой шарик, висевший над головой Марциала, разделился: один остался над Зиль, другой сопровождал их в полёте.
– Снег перестал выпадать в Москве триста сорок лет назад, – сказал Марциал. – Планета сильно потеплела.
Семён немного вздрогнул. Он уже сообразил, что случилось что-то очень необычное, но всё-таки не был готов по-настоящему.
Они поднялись наверх. Встали на землю. За деревьями – там, где час назад Семён видел лишь ряды сосен, – теперь поднималась угловатая громада здания из белого, и чёрного, и прозрачного материала. Стены были увиты лианами, по лианам бежали вереницы зеленоватых символов – как бегущая строка в автобусе. Круглые и овальные пятна тёплого жёлтого света разного размера проступали на стенах этого здания, и Семён догадался, что это окна.
– Институт темпоральных исследований, – сказал Марциал. – Я там работаю.
Семён почесался. Положительно, комбинезон сводил его с ума. Он знал, что значит слово «темпоральный», у него было много книжек по физике. Но сказать это напрямую было странно и страшновато.
– И какой сейчас год? – наконец решился он.
Марциал пожал плечами.
– Я не знаю, из какого ты временного слоя. Нет инструментов – не могу измерить. Судя по скорости изменения базового словаря языка, нас разделяет около тысячи лет.
– Три тысячи двадцать второй год. – Семён сел на ватрушку. – Мамочки! И как я тут… как я обратно… вы же вернёте меня, да?
– Да, если по христианскому летоисчислению, то, наверное, примерно этот год. – Марциал согнал с пенька зеленоватую ящерицу, сел рядом. Сочувственно посмотрел.
– Расскажи подробно, что с тобой было.
Семён задумался. Потом перечислил подробно, шаг за шагом, что делал: как катался, как злился, как хотел домой, как потом хотел убежать от родителей, как прыгнул со склона и всё вокруг засветилось и завертелось.
– Я хотел в будущее… – растерянно сообразил Семён. – Я так и подумал: хочу уехать в будущее.
– Со склона… – повторил Марциал. – Со склона. Скорость. Скорость и сформированное намерение. Реконструкцию парка проводили двести лет назад, тогда восстановили ландшафт, который был как раз в двадцатом веке. А этот склон сделали заново, и он в точности за установкой. Получается, что мы неверно рассчитали фокус воронки и она возникает не в измерительной камере, а здесь. А поскольку это экзотическая материя, она не взаимодействует с немыслящими структурами…
Он хлопнул по колену.
– Конечно! Тебе надо снова съехать со склона. Так же, как ты ехал в первый раз. Только теперь тебе надо думать о том, что ты хочешь вернуться домой. Но ехать надо быстро – я не знаю, какая скорость нужна для входа в воронку. Чем быстрее, тем лучше.
Семён поглядел на заросший папоротниками и какими-то колючими кустами склон. Никакого снега. Никакого просвета. Он же и метра не проедет.
– А как?
Марциал задумался, прошёлся вокруг ватрушки. Потрогал её, поднёс браслет, хмыкнул. Отстучал замысловатую дробь.
– Пять… э-э… единиц времени… мигов… в общем, сейчас решим, подожди.
– А вас не будут ругать, нет? – спросил вдруг Семён. – Вы же, наверное, должны меня схватить.
– Схватить?! – изумился Марциал. – Зачем?
– Ну, я же из прошлого… я могу знать…
– Что?!
Семён почесался. И правда, что он мог сообщить ценного людям трёхтысячного года?
– А вы не будете на мне эксперименты ставить?
Марциал рассмеялся. Зубы у него были ровные, белые-белые, и Семён с любопытством подумал, что не понимает, сколько ему лет. Двадцать, тридцать?
– А вам сколько лет?
– Семьдесят два, – сказал Марциал серьёзно. – Марциал Зельвенский, ведущий физик в лаборатории практической темпорологии… Не знаю, как это переведёт Тень.
– Офигеть! – восторженно сказал Семён. Потом испугался: – А Зиль сколько? Ей что, сорок лет?! Вы теперь сколько живёте, по тысяче лет?
– Ну поменьше всё-таки, хотя это вопрос, о какой жизни мы говорим: биологической или цифровой. Нет-нет, Зиль шесть с половиной, она и правда моя дочка. Ну, биологически и… – Марциал задумался. – Это трудно объяснить, наверное.
– А этот, мохнатый? Что значит «звериный сын»? Он человек или оборотень? И что такое Тень?
Марциал развёл руками.
– Это ещё труднее объяснить, – признался он. – Тень – это как двойник, демон, душа, нематериальный слепок твоей личности, связанный с другими такими же слепками. Тень всё знает. Тень может рассказать обо всём. А насчет Большого… Мы… понимаешь… люди, всё ещё люди… но границы нашего вида очень сдвинулись. Наверное, некоторых из нас ты бы не стал считать людьми. У нас другие отношения с природой, с животными… Большой Рха – мой приёмный сын и брат Зиль, но он и сын Белой-бегущей-в-снегу. Это такие сапиволки Свободной Аляски, федерации зверей, их интеллектуальный уровень сильно повышен, а геном…