Статус: студент. Дилогия (СИ)

– Надо, Наташа, – сказал я. – Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть‑чуть.
Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть‑чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.
  
Наташа это заметила – нахмурилась, надела очки.
Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:
– Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.
Зайцева тряхнула головой.
– Максим, я вообще не пью…
– Мы будем не пить, а лечиться, – заверил я. – В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы‑то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.
Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.
Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.
Я отсалютовал стаканом и сказал:
– Первую пьём до дна. Давай.
– Максим, нет…
– Пей уже и не спорь! – сказал я. – Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?
Я показал Наташе пример.
Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.
Скомандовал:
– Закусывай!
Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.
Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.
– Вот и молодец, – похвалил я. – Вот и умница.
Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.
Сказал:
– Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?
Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.
Она укоризненно покачала головой и сообщила:
– Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…
Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.
– … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, – сказала она. – Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст – они встали туда, куда случайно приземлились.
Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:
– Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация – это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?
Зайцева кивнула.
– Интересно, – сказала она.
Я вскинул руки и заявил:
– Ты меня не поняла. Интересно или интересно – это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…
Я сделал паузу: задумался.
Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.
– Скажешь тоже… опытный писатель, – произнесла Зайцева.
Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.
– Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, – напомнил я. – У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал – со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.
Я кивнул в сторону Васиной кровати.
Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.
– Ну, если с этой точки зрения… – произнесла она.
– С этой, – подтвердил я. – Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.
Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.
Зайцева тряхнула головой и сказала:
– Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…
* * *
– … Костяк любого предложения, – сказала Зайцева, – это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.
Наташа поправила очки. Взяла в руки лист с текстом из второй главы, пробежалась по нему взглядом. Произнесла: «Ага!». Плотно сжала губы, подобно строгому учителю. Подняла на меня глаза и ткнула в страницу пальцем.
– Вот, погляди, как ты написал, – произнесла Зайцева.
Она посмотрела в текст и прочла вслух:
– В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью.
Наташа шумно вздохнула, покачала головой.
Взглянула на меня и заявила:
– Максим, это неправильно! Так не пишут! Ты просто взял… и разорвал предложение. Это… это… ужасно! Что это за предложение: «И плесенью»? Почему ты раскромсал предложение на клочки? Правильно было бы сказать: «В склепе пахло мокрыми камнями и плесенью». Слышишь, как хорошо звучит? Без этой точки, и даже без запятой. Понимаешь?
– Короткие предложения лучше звучат, – возразил я. – Они меняют ритм…
– Они выглядят ужасно! – заверила Наташа.
Она потрясла над столом листом бумаги.
– Правда, так считаешь?
Я посмотрел с прятавшиеся за линзами очков Наташины глаза. С ловкостью профессионального бармена плеснул в стаканы «лекарство». Отметил, что теперь уже точно бутылка опустела больше, чем наполовину.
Сдвинул один из стаканов в Наташину сторону.
Зайцева опустила на него взгляд и неуверенно произнесла:
– Максим, я больше не буду…
Я прикоснулся своим стаканом к Наташиному и произнёс:
– Выпьем за Великую русскую литературу. Однажды и мы с тобой станем её частью. Если будем усердно трудиться, следить за стилем письма, не рвать предложения на клочки и выучим правила русского языка.
Зайцева моргнула, и заявила:
– Я правила знаю…
– Тогда ты уже на шаг ближе к нашей общей цели, чем я. Нет, на два шага ближе!
– Правда?
Наташа пьяно улыбнулась.
Я взглянул на ямочки, которые появились на Наташиных щеках. Поймал себя на желании прикоснуться к ним пальцем. Чтобы понять, каковы они на ощупь.
– Конечно, правда! – заверил я. – Однажды и твои книги станут классикой. Наши потомки поставят их на одну полку с сочинениями Пушкина, Гоголя, Достоевского, Набокова…
Зайцева капризно скривила губы.
  
– Набоков мне не нравится!
– Тогда Набокова мы туда не поставим. Заменим его романы на книги Лермонтова. Как тебе Лермонтов?
Наташа тряхнула головой.
– Лермонтов… хорошо, – сказала она.
Чуть покачнулась.
Встретилась взглядом с моими глазами и виновато улыбнулась.