Ювелиръ. 1809 (СИ)

— Что вы изволили сказать?
— Я сказал, что не возьму этот камень в работу. Он имеет критический, неустранимый дефект.
— Дефект⁈ — голос казначея сорвался на визг. — Да как вы смеете! Это священная реликвия! Ей пятьсот лет!
— Именно, — парировал я, сохраняя ледяное спокойствие. — Пятьсот лет. За это время органика деградировала. Это дуплет, отче. Склейка. Конструкция держится исключительно на инерции. Коснись я его инструментом — и он рассыплется.
  
Лицо протоиерея налилось кровью, приобретая багровый оттенок. Его воля, привыкшая ломать хребты несогласным, внезапно наткнулась на стену.
— Вы обвиняете Церковь в подлоге? — прогрохотал он, понизив голос до угрожающего баса. — Вы отдаете себе отчет в своих словах? Это личный заказ Владыки. Дар Помазаннику Божьему. Ваш отказ будет расценен как бунт.
— Мой отказ — это акт профессиональной честности и инстинкт самосохранения, — отрезал я. — Я не самоубийца, чтобы брать на себя ответственность за то, что уже сломано до меня.
— Ничего там не сломано! — казначей окончательно утратил самообладание. — Эксперты смотрели! Сам Дюваль смотрел! Все подтвердили — чистейшей воды камень! Вы просто цену набиваете! Или… или у вас кишка тонка работать с такими вещами? Испугались?
Попытка взять «на слабо» была примитивной.
— Если Дюваль смотрел, пусть Дюваль и делает, — холодно заметил я. — Я составляю письмо в котором укажу митрополиту свой отказ. С формулировкой: «Скрытый дефект материала, несовместимый с обработкой».
Казначей подскочил к столу, накрыв бумагу влажной ладонью. Его лицо перекосило от животного ужаса. Если этот документ увидит свет, если бумага пойдет по инстанциям — его карьере, а возможно и свободе, придет бесславный конец.
— Не пишите, — прошипел он, брызгая слюной. — Горько пожалеете. Мы вас в порошок сотрем. Думаете, ваш жалкий патент спасет? Против Церкви пошли?
— Иван, — негромко позвал я.
Телохранитель отлип от косяка и сделал шаг вперед. Половицы жалобно скрипнули под центнером живого веса. Казначей отдернул руку, словно коснулся раскаленного утюга.
— Забирайте камень, — устало скомандовал я. — И покиньте помещение.
Протоиерей смерил меня взглядом, в котором читалось обещание вечных мук — причем начать он планировал еще при жизни.
— Гордыня, мастер, — произнес он веско, чеканя каждое слово. — Страшнейший из грехов. Вы отвергли руку, которая вас кормила. Теперь ждите удара бичом.
Они забрали ларец. Казначей суетился, захлопывая крышку с такой осторожностью, будто боялся детонации. Гости ретировались, не прощаясь, и входная дверь хлопнула, поставив жирную точку в нашей дипломатии.
Оставшись один, я посмотрел на свои руки. Я поступил правильно. Как профессионал, уважающий свое ремесло. Как человек, не желающий быть крайним. Однако на душе было пакостно, словно я только что собственноручно зарыл свой успех.
Зайдя в мастерскую, я застал Кулибина, склонившегося над механизмом.
— Убыли? — спросил он, не поднимая головы.
— Убыли. Вместе с грузом.
— Видел, дверь была открыта. Зря ты так, Пантелеич, — старик покачал седой головой, откладывая инструменты. — С клиром ссориться — последнее дело. У них память долгая, как летопись, а руки длинные, как у опричников.
— Там склейка, Иван Петрович. Гнилая, на соплях. Я не мог подписаться под этим.
— Мог не мог… — проворчал он, протирая руки ветошью. — Теперь жди гостей. И придут они не с просвирками.
Я знал, что он прав. Но разве я мог поступить по иному?
Вечерняя мгла заползла в каждый угол «Саламандры», заглушив привычные звуки мастерской. Работа встала: мастера, чуткие к переменам атмосферного фронта — как погодного, так и политического, — разошлись по домам, оставив меня наедине с воющим за стенами ветром. Гнетущую тишину двора разорвал дробный, нервный перестук копыт. Фельдъегерь.
Началось. Кислая мина на моем лице говорила без слов о моем настроении.
Пакет с личной печатью Сперанского шлепнулся на столешницу. Сломав хрустнувший сургуч, я впился взглядом в острый, летящий почерк государственного секретаря:
«Мастер. Конфликт с Лаврой перерос рамки цехового спора. Клир в волнении, слухи о грядущих реформах лишают иерархов сна. Им необходим жест доброй воли, знак уважения. Этот заказ — мост, который мы наводим над пропастью. Ваш утренний демарш воспринят как вызов. Как публичный плевок».
Отбросив бумагу, я выругался. Опять большая политика вламывается в мою жизнь без стука.
«Я прошу вас, — продолжал Сперанский, и я прекрасно понимал цену этому слову в устах столь гордого человека. — Примите заказ. Мне безразлично сапфир там, стекло или булыжник. И, кстати, об этом следует молчать — скандал с фальшивкой ударит по авторитету Церкви, задев осколками и Трон. Мне важно, чтобы к Пасхе Митрополит получил дар из рук Поставщика Двора. Это вопрос государственной важности. В случае отказа я не смогу защитить вас от гнева духовенства. И от разочарования Государя».
Письмо полетело в сторону. Дилемма вырисовывалась простая: стать соучастником грандиозного подлога или врагом системы.
Внизу скрипнула входная дверь, и лестница отозвалась тяжелыми шагами. Не ювелирный дом, а проходной двор, какой-то.
На пороге кабинета возник давешний казначей. От его утренней спеси не осталось и следа: он прижимал к груди проклятый ларец, как мать — больное дитя.
— Принимайте, — просипел он сорванным голосом. — Приказ.
Водрузив ношу на стол, он посмотрел на меня взглядом загнанной в угол крысы, в котором ненависть мешалась с животным ужасом.
— И не дай Бог… — прошептал он. — Если вы его испортите…
— Открывайте, — оборвал я его стенания.
Щелчок замка.
Откинув крышку, я склонился над бархатом, ожидая увидеть утреннюю картину, но реальность оказалась куда хуже. День тряски по петербургской брусчатке и температурные качели сделали свое черное дело. По линии склейки — там, где благородный сапфир стыковался с дешевой подложкой, — змеилась едва заметная глазу, но очевидная для профессионала трещина. Конструктивная целостность была нарушена. Камень «поплыл», начав необратимый процесс распада прямо в коробке.
Казначей тоже это заметил. Охнув, он схватился за сердце, словно получил удар.
— Что это? — взвизгнул он, тыча пальцем в ларец. — Утром этого не было!
— Вы его растрясли, — сухо констатировал я. — Деградировавший клей не выдержал вибрации. Физика, отче, бессердечная наука.
— Это вы! — брызгая слюной, заорал он. — Вы не взяли его и потому пришлось таскать его туда-сюда! Подписывайте немедленно!
Дрожащая рука казначея сунула мне под нос документы. Взгляд прикипел к трещине. Поставив подпись, я де-юре и де-факто принимаю на баланс труп. Мне придется заниматься некромантией: реанимировать рассыпающуюся стекляшку, маскировать агонию материала и молиться всем богам, чтобы этот «шедевр» не дезинтегрировался прямо в монарших руках. Провал гарантировал каторгу и крах бренда, который я выстраивал с таким трудом.
Однако отказ… Сперанский выразился предельно ясно: дипломатический иммунитет снят. Меня обвинят в саботаже, в оскорблении чувств верующих, и, весьма вероятно, повесят на меня эту самую трещину. Слово перепуганного клирика против слова зарвавшегося мастерового.
Камень, даже умирая, оставался по-своему прекрасен. И он бросал вызов. Самый страшный, самый технически сложный вызов в моей карьере ювелира двух столетий.
— Подписывай! — прошипел казначей, видя мои колебания.
Я взвесил авторучку в руке. Тяжелое, налитое свинцом ответственности.
У меня было два пути, и оба вели по краю пропасти. Один — к опале, другой — к безумному технологическому риску.
  
Встретившись глазами с казначеем, я увидел что этот человек боялся больше моего.
Принять бой? Или захлопнуть крышку, вышвырнуть его вон и будь что будет?
Рука замерла.
 Глава 8