Ювелиръ. 1809. Поместье (СИ)

И тут усилился звук.
Нежные, хрустальные перезвоны микроскопических колокольчиков системы Кулибина полились из недр ларца. Это был звук падающих капель, звон льдинок, шепот прибоя.
Под этот неземной аккомпанемент из-за малахитового гребня показалась русалка.
Оптика творила чудеса. Тончайший пучок света, сфокусированный на фигурке, заставлял полупрозрачную слоновую кость и тончайшие золотые нити волос светиться изнутри. Эффект подповерхностного рассеивания — то, чего я добивался долгое время. Она казалась сотканным из лунного света призраком, плывущим в темной воде.
  
По залу пронесся вздох. Придворным казалось, что это живая фигурка.
Русалка медленно поднялась, совершая сложный поворот вокруг своей оси. В верхней точке траектории она замерла, и благодаря игре теней возникла полная иллюзия, что она смотрит прямо в глаза императрице, протягивая к ней руки. А затем, так же плавно, с грацией живого существа, ушла обратно в малахитовые глубины, оставив после себя затухающее сияние.
Чистая физика и геометрия. Вся система была рассчитана на высокий контраст. Я срежиссировал реальность, заставив внешний мир работать на мой механизм.
По залу пронесся единый, благоговейный выдох. Люди непроизвольно подались вперед, нарушая этикет, пытаясь рассмотреть чудо. Они видели «магию».
Я поднял глаза. С лица императрицы исчезла маска величия — остался детский восторг. Она была покорена.
Я перевел взгляд чуть в сторону. Екатерина Павловна. Ее лицо оставалось каменным, побелевшие костяшки пальцев, сжимавших веер, выдавали бурю внутри.
Фигурка скрылась. Музыка стихла последним хрустальным аккордом. Спектакль окончился. На несколько бесконечных секунд в зале воцарилась тишина. А потом она взорвалась.
Гром аплодисментов ударил по ушам. Это была овация. Бурная, искренняя, восторженная — такая звучит в театре после гениальной премьеры, когда зрители вскакивают с мест. Оболенский ревел от восторга где-то сбоку, Дюваль исчез в тени.
Я стоял рядом со своим творением, чувствуя, как адреналин вскипает кровь. Мой авторитет, репутация и вся моя «Саламандра» в этот самый миг отливаются в прочный металл, который не возьмет ни одна интрига.
 Глава 2 
Овации угасли, однако воздух сохранял электрическое напряжение момента. Опираясь на трость с саламандрой, я переводил дыхание, пока в висках, заглушая остатки шума, ровно гудела кровь — будто остывал перегруженный двигатель. Впервые за время моей «командировки» в этот век окружающая реальность сменила тональность — вместо привычного салонного любопытства или желчи в чужих взглядах читалось безусловное признание.
Старые генералы взирали на мое творение с тем же одобрением, с каким, должно быть, оценивали удачный кавалерийский наскок. Скептики, цедившие сквозь зубы, теперь смотрели с испуганным почтением. Даже Дюваль, встретившись со мной взглядом, растерял всю свою спесь — виделось явное потрясение перед мастерством, которое он не мог постичь.
Прошка, напрочь забыв о субординации, таращился на меня как на сошедшего с иконы чудотворца. Глядя на мальчишку, я окончательно убедился, что бренд «Саламандра» сегодня запустился. Он прошел переплавку и отлился в форму абсолютного триумфа.
Стоило вдовствующей императрице подняться, как зал, повинуясь незримой команде, замер. Приблизившись к столику с грацией полновластной хозяйки, Мария Феодоровна приступила к, пожалуй, самой важной части спектакля. Ей мало было любоваться — требовалось вступить во владение. Снятый с монаршего пальца перстень с массивным рубином уверенно скользнул на один из золотых «кораллов» механизма. Камень лег в гнездо идеально, вспыхнув в таинственном свете ламп, словно капля крови на дне морском. Следом, покинув августейшую шею, на бархатный валик, искусно замаскированный под пенный вал, легло жемчужное ожерелье.
Наблюдая за ее манипуляциями, я фиксировал каждый нюанс: это действо выходило далеко за рамки принятия дара. Публичная инвентаризация. На глазах у всего двора она клеймила вещь, вписывая «Малахитовый Грот» в реестр личной сокровищницы. Удовольствие на ее лице читалось без всяких оптических приборов.
— Маэстро, — бросила она застывшему с палочкой дирижеру. — Мы, кажется, прервали ваш полонез?
Музыка, получив высочайшее дозволение, грянула с удвоенной энергией. Лакеи, словно тени, скользнули вдоль стен, поправляя свечи и заново их зажигая. Бал покатился дальше по своим рельсам. Однако вектор внимания сместился. Разговоры, взгляды, шепотки — всё притягивалось к маленькому столику, где жил своей механической жизнью мой малахитовый шедевр. Сквозь музыку до меня долетали обрывки сплетен: «…чернокнижие, истинный крест…», «…душу заложил, не иначе…», «…казна не потянет такую цену…».
Едва заметный жест императрицы вывел меня из задумчивости. Следовать за ней.
Мы уединились в глубокой оконной нише, выходящей в заснеженный парк. Здесь, за плотными портьерами, шум бала звучал приглушенно, словно через вату, а от ледяного стекла тянуло холодом, приятно остужающим разгоряченное лицо. Свита, проявив чудеса тактичности, испарилась. Приватная аудиенция.
— Как вы себя чувствуете, мастер? — в голосе Марии Феодоровны исчезли металлические нотки самодержца, уступив место почти материнской заботе. — Тяжко далась эта работа?
— Труд был велик, Ваше Величество, — ответил я, разглядывая наши отражения в темном стекле. Язык во рту, пересохшем от волнения, ворочался с трудом. — Но результат, смею надеяться, того стоил.
— Более чем, — она выдержала паузу, наблюдая за вальсом снежинок за окном. — Впрочем, не спешите обольщаться. Вы явили чудо. А двор наш ненасытен: теперь от вас будут ждать чудес постоянно.
Тон императрицы неуловимо изменился.
— Екатерина слов на ветер не бросает. Она напомнит о своем заказе, причем весьма скоро. Характером она пошла в покойного отца: нетерпелива, властна и совершенно не ведает слова «нет». Мой вам дружеский совет: не испытывайте ее терпение.
Информация была принята. Это не дежурное предостережение. Мария Феодоровна, отлично зная свою дочь, фактически давала мне инсайд, пытаясь уберечь от монаршего гнева.
— О сроке, назначенном Ее Высочеством, я помню твердо, — поклонился я. — И все же, прежде чем приступить к новому делу, я дерзну просить о передышке. Эта гонка отняла у меня все силы.
— Вы ее заслужили, — она благосклонно склонила голову, визируя мое прошение. — Отдыхайте. Сбирайтесь с силами. Поверьте мне, они вам понадобятся. Придержу пыл своей дочери какое-то время.
Я вежливо склонил голову.
— Отдых… Да, это прекрасно, — продолжила она. — Однако всякий труд достоин воздаяния. Ваш официальный счет, разумеется, Казначейство закроет, здесь сомнений быть не может. Но я желаю отметить вас лично. От себя.
Чуть склонив голову, Мария Феодоровна сверлила меня взглядом, в котором плясали лукавые искры. Она играла. Наслаждалась ролью всемогущей феи-крестной, готовой осыпать дарами своего фаворита.
— Я могла бы пожаловать вам имение в Подмосковье. Душ на двести для начала. Земля — вещь надежная, мастер. Или, быть может, вы ценитель лошадей? Любой арабский скакун из моих личных конюшен — ваш.
Весь стандартный социальный пакет монарших милостей она выкладывала на стол с легкой, небрежной улыбкой, сканируя мою реакцию. Я же, сохраняя на лице вежливую, абсолютно непроницаемую маску, механически кивал, благодаря за щедрость. Энтузиазм отсутствовал как класс. Деньги? Операционный капитал у меня имелся. Имение? Становиться эффективным менеджером крепостных душ, вникать в севооборот и пороть мужиков на конюшне? Увольте, не тот век, не те амбиции. Лошади и вовсе шли по графе «бесполезные активы».
  
Императрица, будучи тонким психологом, сбой в коммуникации уловила мгновенно. Поток щедрот иссяк.
— Вижу, ничто из предложенного не зажгло огня в ваших глазах, мастер. Любопытно.