Дом на Перепутье (СИ)

Внутри меня всё сжалось в ледяной ком.
Инстинкт визжал, приказывал упасть на колени и молить и о прощении.
Язык заплетался.
— Н-но… м-может… н-не надо… — проблеяла я жалким, дрожащим голоском.
И этот звук, этот стон жертвы, стал последней каплей.
Не для него. Для меня.
Так, стоп.
Словно где-то в глубине, под толщей страха, щёлкнул тумблер.
Я вспомнила своего гендира Сан Саныча.
  
Я боялась его до тошноты.
Боялась его крика.
И что?
Меня уволили.
Мир не рухнул, ведь мне просто нужно было найти свою территорию.
А это, как раз, МОЯ территория.
Я тряхнула головой, будто сбрасывая оцепенение.
Страх никуда не делся.
Он был тут, холодной тяжестью в животе, дрожью в коленях.
Но я взяла его, этот страх, и с силой, которой сама от себя не ожидала, запрятала, затолкала в самый дальний чулан сознания, придавила тяжёлым сундуком под названием «а хуже уже не будет!» и поднялась.
Гордо выпрямилась, поправила свою сорочку, ощущая, как адреналин бьёт в виски, но уже не парализует, а заряжает.
И подняла взгляд.
Прямо в эти глаза с отражениями апокалипсисов.
— Уважаемый господин Феникс, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти официально, хотя каждое слово приходилось вытаскивать из ледяной толщи. — Я не имела никаких намерений обидеть или оскорбить вас. Когда вы явились в мой дом без приглашения, то собственным вторжением оскорбили как раз меня. Это была моя территория. Не ваша. Вы испугали меня. И я, как всякое живое существо на своей земле, не могла не защититься. Но я готова принести свои извинения за форму защиты. Всё-таки, первое наше знакомство вышло… — я сделала крошечную паузу, — … неудачно.
Что-то дрогнуло в его лице.
Совершенном, высеченном из мрамора и презрения лице.
Между идеальных бровей легла лёгкая складка.
Его глаза, которые секунду назад отражали лишь моё ничтожество, вдруг сузились, в них промелькнуло нечто неуловимое: чистейшее, немое удивление.
Он явно ожидал истерики, молчания, трепета или мольбы, криков простить.
Но точно не… этого.
Не этой странной смеси извинений и обвинений, завёрнутой в вежливую обёртку.
— Поэтому, — продолжала я, чувствуя, как внутри всё ещё трясётся, но голос не подводит, — чтобы урегулировать наши взаимоотношения, предлагаю знакомство начать сначала. Так сказать, с чистого листа. Позвольте представиться — Царёва Василиса Михайловна. Можно просто Василиса. Я — Хозяйка Перепутья. Ах, да, позвольте уточнить ещё один важный момент.
Я сделала шаг вперёд.
Подошла к нему почти вплотную.
Он возвышался надо мной на две головы.
Гигант. Титан.
Но сейчас он был просто незваным гостем в моей спальне.
— Мой фамильяр, — сказала я чётко, глядя ему прямо в переносицу, — не жалок. Он — могущественный хранитель Перепутья. И мой друг. Мой верный товарищ.
Я подняла руку и ткнула указательным пальцем ему в грудь.
Под тонкой тканью его одежды я ощутила не тело, а сплошной, ровный, невыносимый жар, как от раскалённой плиты.
Но не отдернула руку.
— И если кто-то посмеет обидеть меня, моих друзей, моих гостей или сам Дом, то будет иметь дело с моим гневом. А в гневе я страшна, господин Феникс. Настолько, что даже сама не знаю его границ.
Я вложила в эти слова всю ту ярость, что клокотала во мне после его монолога, всю обиду за свой разгромленный дом после полтергейста.
— Поэтому, давайте лучше будем дружить? Например, начнём с чашечки кофе и вкусных булочек. Наша домовушка, она настоящая богиня кулинарии. Вы не пожалеете. Уверена, что даже в вашем… э-эм, огромном и древнем мире нет таких булочек.
Я закончила.
В комнате повисла тяжёлая тишина.
Мой палец всё ещё упирался в его грудь.
Страх вырвался из чулана и бился в моём горле, требуя, чтобы я заткнулась и сбежала.
Но я стояла, смотрела, ждала.
И видела, как в его глазах, этих зеркалах вселенских катастроф, отражается не гнев, не насмешка, а… замешательство.
Глубокое, искреннее, почти комичное замешательство.
Его шаблон «смертная тварь — унижение — страх — расправа» дал трещину.
Ему предлагали кофе и булочки.
И защищали какого-то кота.
И тыкали пальцем в грудь.
Он отступил на полшага.
Мой палец повис в воздухе.
Он смотрел на меня, как на диковинку.
Не как на пыль, а как на… загадку. Неприятную, раздражающую, но загадку.
Разрыв шаблона был полный.
И в этой трещине между его ожиданием и моей реальностью таилась моя единственная, хрупкая, немыслимая надежда.
Он смотрел на меня молча, дольше, чем мне казалось возможным выдержать.
Время в его присутствии тянулось медленно, густо и обжигающе.
Наконец, уголки его рта дрогнули в подобии чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку.
— Твои слова полны дерзости, смертная, — произнёс он, и в его голосе, помимо привычной ледяной вескости, появился новый оттенок — ленивого, хищного любопытства. — Но оттого… интереснее.
Я издала короткий, сдавленный звук, не вздох облегчения, а скорее вздох разочарования от того, что моя отчаянная храбрость не привела к его мгновенному исчезновению.
Просто… заинтересовала.
Как необычный узор на крыле бабочки, которую всё равно собираются приколоть к стенке.
— Я подумаю, — вдруг произнёс он, как будто делал мне неслыханную милость. — Так и быть, смертная. Если я приму положительное решение о том, что наблюдение за твоей… суетой стоит моего времени, я заранее пришлю весточку, когда меня ждать.
И тут он раскрыл ладонь.
На большой мужской ладони с настоящими твёрдыми мозолями лежало перо.
То самое, золотое, с живым внутренним светом.
Он провёл над ним пальцами другой руки, и перо будто ожило.
Оно сжалось, стало более плотным, обрело огранку, превратившись в кулон невероятной красоты.
Оно напоминало каплю расплавленного солнца, заключённую в ловушку из тёмного, почти чёрного металла, по которому бежали микроскопические золотые прожилки, как трещинки на лаве.
Появилась из кулона пера и цепочка…
Цепочка была тоньше паутинки, но казалась невероятно прочной.
Она мерцала, переливаясь всеми оттенками пламени — от тёмно-багрового у застёжки до ослепительно-белого у самого кулона.
— Оцени мой великий жест, смертная, — произнёс феникс с театральной снисходительностью. — Временно я позволяю тебе носить часть меня у своего тленного тела.
Я даже не успела сообразить, как он ловким, непостижимо быстрым движением надел цепочку мне на шею.
И тут же, в ту же секунду, когда металл коснулся кожи, меня пронзила боль.
Это был яростный ожог, как от прикосновения раскалённой докрасна проволоки.
Я зашипела сквозь стиснутые зубы, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах палёной кожи и волос.
Слёзы брызнули из глаз.
— Отныне, — его голос прозвучал прямо у меня в голове, холодно и чётко, — я найду тебя в любом уголке любой вселенной. Это моя метка. Снять её могу лишь я.
За его спиной снова появилась арка, она вспыхнула, пожирая воздух.
Феникс развернулся, больше не взглянув на меня, и шагнул в пламя.
Арка схлопнулась с оглушительным, сухим хлопком, будто лопнул воздушный шар.
Тишина, наступившая после, была оглушительной.
Я рухнула на пол, как подкошенная.
Колени подогнулись сами.
Я сделала судорожный, хриплый вдох, первый, как мне показалось, за все эти минуты.
Воздух обжёг лёгкие.
Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью.
На шее и груди от цепочки и кулона пылал ожог.
— Мамочки… — прошептала я, прижимая ладони к лицу. — Какой кошмар…
Но под этим слоем ужаса, боли и полного опустошения копошилось что-то ещё.
  
Что-то маленькое, твёрдое и безумное.
Удивление. Непонимание.
И… странное, горьковатое удовлетворение.
Он ушёл. Не убил. Не испепелил.
Он, чёрт возьми… «подумает».