Дом на Перепутье (СИ)

Эмма кивнула, и в её глазах блеснула надежда.
— Я так устала от одиночества, дорогая. И от этого грубого кота, — она бросила негодующий взгляд на Батискафа. — Я мечтаю о реинкарнации. Хочу стать птицей…
— Ага, курицей, которой отрубят голову, ощиплют и в суп отправят. Отличное желание, Эмма.
Она проигнорировала Батискафа.
Я переваривала новую информацию.
— Э-э-э, хорошо, — пробормотала я, чувствуя, как моя новая жизнь обрастает всё более причудливыми событиями. — Я обязательно изучу этот вопрос. Но сначала, Эмма, может, вы мне поможете? Отметите, что здесь на чердаке самое интересное? А то я пока плохо ориентируюсь. Оставить какие-нибудь метки сможете?
  
— Ага, плазму свою сопливую она оставит… — скривился Батискаф.
Призрачная женщина просияла, словно я предложила ей билет на курорт.
— О, с удовольствием! Самое главное вот здесь, Василиса, — она порхнула к одному из стеллажей, — тут хранятся дневники прежних хозяек. И коллекция карт миров…
Я кивала и понимала, что мне на самом деле повезло с домочадцами. Все полезные.
Вот только, а что с Гаспаром? Что полезного может дать летучая мышь?
  
Глава 9
 
* * *
ВАСИЛИСА
Спускаясь с чердака, я почувствовала, как у меня подгибаются колени. И дело было не только во встрече с призраком-затворницей. Мой желудок, до поры до времени вежливо молчавший, вдруг напомнил о себе громким и недвусмысленным урчанием.
— Следующий пункт — северная кладовка, — объявил Батискаф, уже направляясь вниз по лестнице. — Но сначала заскочим на кухню. Чтобы войти во владения Гаспара, нужен пропуск.
Мы зашли на кухню, и меня тут же окутало благоухание, от которого закружилась голова.
Марта, стоя прямо на печи, что-то помешивала в крохотном котелке (но я уже знала, что потом он увеличится до огромных размеров).
Из котелка тянуло ароматными травами и чем-то грибным. А из недр самой печи исходил божественный запах свежей выпечки — сладкий, сдобный, с ноткой ванили и корицы.
Я чуть не расплакалась от голода и внезапно нахлынувшего уюта.
— А где Акакий? — спросила я, озираясь. Его костяной фигуры на привычном месте у печи не наблюдалось.
— Ушёл в сад, — буркнула Марта, не отрываясь от своего варева. — Говорит, воздух сегодня какой-то непоэтичный. Вот, возьми, это для Гаспара, — она кивнула на стол, где стояла небольшая глиняная миска.
Я налила в неё томатный сок из привезённой пачки, с тоской посмотрела на котелок, в котором пока ещё варился обед, и последовала за Батискафом, который уже нетерпеливо подёргивал хвостом у двери.
Северная кладовка оказалась именно тем местом, куда, судя по всему, столетиями сваливали всё, что было жалко выбросить, но уже невозможно использовать.
Сломанные стулья с тремя ножками, какие-то ржавые железяки неясного назначения, пустые банки, бутылки, горы коробок.
Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим пылью, затхлостью и чем-то ещё… едким, будто кто-то основательно здесь обделался.
Единственная лампочка под потолком мерцала, как предсмертная агония светляка, отбрасывая прыгающие тени на груды хлама.
Полезного здесь не было ровным счётом ничего.
— И где твой Гаспар? — спросила я, морщась от едкого амбре.
— Не мой он, — проворчал кот с отвращением. — Гас! Гаспа-а-а-ар!
В ответ нам была тишина.
— Выходи, подлый трус! — рявкнул котейка.
И снова тишина, нарушаемая лишь треском лампочки.
Но вдруг прямо у меня за спиной раздался звук, тонкий, но пронзительный, словно кто-то провёл металлом по стеклу. А за ним раздался мужской голос. Голос, в котором клокотали страсти, обиды и вся мировая скорбь, пропущенные через усилитель и искажённые до ультразвуковых частот.
— О, скольких унижений претерпел я, дабы сей миг настал! Явился ли ты, о, мой палач, дабы усугубить мои муки, или же ты спаситель мой, и ниспослан небесами, дабы стать прощением моим?
Я аж подпрыгнула на месте, едва не выронив миску с соком. Звук был настолько резким и неприятным, что захотелось зажать уши.
Батискаф зашипел, вздыбив шерсть, и проревел, заглушая этот аудио-кошмар:
— Дурья твоя башка, Гаспар! Ты оглушить нас решил! Говори нормально! Перед тобой ХОЗЯЙКА!
И тут я почувствовала, как на моё плечо опустилось что-то маленькое, тёплое и… пушистое. Очень осторожно, почти невесомо.
— Ну, здравствуй… — сказал тот же голос, но теперь он звучал нормально, даже приятно, баритон с лёгкой, томной хрипотцой.
Я медленно, очень медленно повернула голову. И подумала, что, видимо, желание кричать и чувство ужаса будет сопровождать каждое моё новое знакомство в этом доме.
На моём плече сидела летучая мышь.
Но какая!
Шёрстка у мыши была ухоженного дымчато-серебристого оттенка, большие уши изящно заострены, а на мордочке, несмотря на всю жуткую звериную специфику, читалось выражение умудрённой, слегка усталой меланхолии.
В крошечных глазах-бусинках горел интеллект и, как мне показалось, нескончаемая драма.
Я сглотнула и прошептала:
— И вам… э-э-э… здрасте…
— Гаспар, к вашим услугам, сударыня, — вежливо кивнул он головой. Его взгляд упал на миску в моих руках, и в глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А я, если не ошибаюсь, вижу долгожданный нектар? Тот самый, что усмиряет жар в крови и просветляет разум?
— Кхм… томатный сок? — уточнила я, протягивая миску.
— Именно так простецы называют сей божественный эликсир, — с достоинством согласился Гаспар, ловко спустившись с моего плеча на край миски и принявшись пить крошечными, но удивительно аккуратными глотками.
— Он всегда такой? — тихо спросила я у Батискафа.
Кот, уже успокоившийся, фыркнул:
— Обычно просто ворчит. И пакостит. Этот запах его рук дело. Утверждает, что это «парфюм затворничества».
— Это аромат несвободы! — поправил его Гаспар, не отрываясь от сока. — Аромат тлена, что пожирает надежду!
Он закончил пить, довольно быстро вылакал всю миску, обтёр мордочку лапкой и взглянул на меня с новым интересом.
— Итак, вы та самая, кому суждено вырвать сей приют из цепких лап забвения? Ваше имя?
— Похоже на то… Василиса я… — ответила летучей мыши, глядя на окружающий нас апокалиптический беспорядок. — Гаспар, мне кажется, нам нужно обсудить вопрос вентиляции. И, возможно, принести сюда несколько десятков мусорных пакетов.
Он тяжело вздохнул, и в этой грусти было столько театральности, что позавидовал бы любой актер.
— Увы, сударыня. Порядок — это враг вдохновения. Но для вас… я, пожалуй, готов поразмыслить над этим предложением. После второй миски нектара.
Я посмотрела на Батискафа, который уже вылизывал лапу с видом того, кто выполнил свой долг. Потом на Гаспара, снова погружавшегося в созерцание собственной трагической судьбы. Поняла, что мне надо поесть. На переговоры я сейчас не готова.
Мы покинули кладовку, оставив Гаспара наедине с его «ароматом затворничества» и драматическими монологами.
На кухне нас встретило благоухание, от которого у меня закружилась голова, и предательски заурчал живот.
Марта с важным видом помешивала в котелке суп, пахнущий грибами, мясом и травами, а из печи доносился божественный запах горячей выпечки.
— Ну что, познакомились? — бросила она нам, не отрываясь от своего занятия.
— Можно сказать и так, — пробормотала я, с тоской глядя на котелок. — Марта, а можно узнать, как скоро будет обед? Ужас просто, как есть хочется.
Домовая на мгновение замерла, затем её морщинистое лицо расплылось в улыбке.
— Уже почти всё! Как раз Акакий вернётся. Придёт свои кости у печки греть.
  
И, правда, скелет после её слов сразу вошёл на кухню.
Увидев меня, он меланхолично скрипнул:
— Холодно сегодня… Сквозняки отовсюду…
И сел на своё привычное место. Начал греть костяные руки у огня.
— Зато сейчас согреешься супом, — сказала я, чувствуя, как на меня накатывает странная, почти семейная теплота, несмотря на всю абсурдность ситуации. — И… э-э-э… Гаспара позовём?