Вид тишины (ЛП)

Я увидела торжество в её глазах. Она поставила меня на место — именно туда, где ей и хотелось меня видеть. Чувство тошноты смешалось с желанием заплакать. Вот тебе и гордость — теперь она была как эта жижа, размазана по плитке.
Интересно, каково это — быть настолько богатой и влиятельной, что никто не смеет тебе перечить? Это точно не про меня. Я не просто стояла у самого низа лестницы — я была на два шага ниже. И у меня не хватало ни жесткости, ни амбиций, чтобы подняться.
  
Миссис Рейнольдс распрямила руки и отошла от кухонного острова.
— Не нужно. Просто закончи с духовкой и можешь идти. Я не плачу за сверхурочные. Ах да, и не забудь почистить бутсы Тайга.
С этими словами она ушла, а я словно сдулась. В тот момент я чувствовала себя самым ничтожным человеком на свете. Мне хватило сил только на то, чтобы закончить чистку духовки, вымыть пол и оттереть бутсы. Но когда я наконец вышла из дома и пошла по тёмной улице, освещённой редкими фонарями, к автобусной остановке — слёзы прорвались. Я больше не могла их сдерживать.
Так я стала ещё одним человеком, который плачет, идя по улице.
Я чувствовала себя невидимой. Неважной. Слёзы текли скорее от злости и отчаяния, чем от настоящей грусти. Я застряла в безвыходной ситуации с миссис Рейнольдс, в ловушке её работы. Она умела заставить меня чувствовать себя ничтожной — бесполезным человеком, который едва ли достоин чистить ей обувь.
Часть меня жалела, что я не высказала ей всё, что о ней думаю. Хотелось сказать, куда она может засунуть свою работу.
Но нет. Момент благородного бунта — не для меня.
Я не могла себе этого позволить.
Я достала из сумки платочки и промокнула слёзы. С покрасневшими глазами ничего уже не поделаешь, но я надеялась, что никто не заметит.
Особенно, что он не заметит.
В отличие от миссис Рейнольдс, рядом с ним я никогда не чувствовала себя невидимой.
Мой незнакомец из автобуса. Мы ни разу не разговаривали, но однажды я поймала его взгляд, и с тех пор всегда чувствовала его присутствие. Он был ярким пятном моей жизни. Когда миссис Рейнольдс была особенно придирчива, мысль о том, что я увижу его, помогала мне продержаться. Думаю, он примерно моего возраста — около тридцати с небольшим, и, должно быть, жил где-то неподалёку, потому что мы выходили на одной остановке.
Да, я знаю, вы подумаете: «А вдруг он маньяк?» Но я не чувствовала от него такой опасности. У меня, к сожалению, был опыт общения с плохими людьми — спасибо маме и тому хаосу, что она устроила в моём детстве.
Мужчина из автобуса не мог быть похожим ни на маму, ни на цепочку её бойфрендов, что жили с нами. У него было интересное лицо — лицо путешественника во времени, как я называла его про себя. Такое, что видишь на старых чёрно-белых фотографиях начала прошлого века. Лицо солдата Первой мировой войны. Или прапрадеда, работавшего на давно закрытой фабрике, которая производила вещи, больше никому не нужные.
Он напоминал мне молодого Ричарда Бёртона — ещё до того, как учитель актёрского мастерства вытащил его из бедности, дал ему сценическое имя и превратил в звезду.
Мы с соседкой сверху, Шивон, смотрели документальный фильм о Бёртоне пару месяцев назад, и с тех пор я не могла забыть, как сильно он напоминал мне мужчину из автобуса. Хотя тот был крупнее и выше. Даже немного пугающе крупный — настолько, что рядом с ним почти никто не садился, если только автобус не был забит до отказа.
Мы ездили одним маршрутом утром — на работу — и вечером обратно. Он всегда был одет просто: чёрные брюки, чёрная рубашка, серая куртка. Одежда дешёвая, поношенная. Похоже, работа у него была тоже не из блестящих. Вечером он выглядел измотанным — так же, как и я.
Кажется, он тоже был из тех, кто тихо выживает, цепляясь за жизнь.
Может, именно поэтому он посмотрел на меня в тот первый день — почувствовал родство душ. В его взгляде было что-то пристальное, почти пронзительное, и меня беспокоило только одно — что я так и не решалась нарушить стену молчания и спросить: Кто ты?
Почему он всегда смотрел на меня? Думал ли он, что мы похожи?
Когда я подошла к остановке, там уже стояло много людей. Я заметила его за двумя пожилыми мужчинами, оживлённо беседующими в ожидании автобуса. Один держал под мышкой газету, другой был в пыльной, испачканной одежде — рабочий со стройки. Его взгляд был устремлён вдаль, туда, где вяло тянулся поток машин в вечерний час пик. Я снова отметила про себя его короткие тёмные волосы и глаза — так и не могла понять, какого они цвета. Иногда казались зелёными, иногда серыми.
Я остановилась рядом с нарядно одетой женщиной — типичной офисной служащей — и опустила голову, чтобы никто не заметил мои распухшие глаза. Гордость всё ещё болела после выволочки от миссис Рейнольдс, и мне совсем не хотелось, чтобы кто-то на меня смотрел.
Послышался гул мотора и запах дизеля, когда автобус подъехал и остановился у тротуара.
Наконец-то, подумала я. Ещё немного — и я свернусь в пижаме под одеялом с новой аудиокнигой. После такого дня я заслужила хотя бы немного уюта.
Я подняла глаза всего на секунду — и почувствовала на себе чей-то взгляд. Он смотрел на меня.
Сердце пропустило удар, дыхание сбилось. В его взгляде было что-то пронзительное. Он держал мой взгляд дольше обычного. Обычно наши глаза встречались на миг, две секунды — не больше. Но сейчас это было иначе. Его брови чуть сошлись, челюсть напряглась. Он смотрел прямо мне в лицо, на покрасневшие от слёз глаза.
Он… переживал?
Время будто остановилось. По какой-то необъяснимой причине я не могла отвести взгляд. Где-то на фоне двигались люди, заходили в автобус, но я видела только его глаза. И теперь поняла: они не серые и не зелёные. Они были завораживающей смесью обоих цветов.
В животе запорхала целая стая бабочек — и я вдруг поняла, что мы стоим вдвоём, на влажном тротуаре, усеянном опавшими листьями.
Между нами словно натянулась невидимая нить, и я резко оборвала её, отведя взгляд и поспешив в автобус. Приложила проездной, заняла своё обычное место — третье от водителя, у окна. Опустила глаза, когда почувствовала, как он проходит мимо — последний, кто зашёл перед тем, как водитель закрыл двери и влился в поток машин.
Я была странно чувствительна к его присутствию. Всегда знала, когда он рядом. Лёгкое покалывание в затылке обычно служило мне сигналом. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять — он сидит двумя рядами позади. Никогда не выбирал место у окна, предпочитая сидеть с краю, у прохода. Я не знала, почему — то ли ему просто нравилась свобода выйти, не заставляя никого вставать, то ли, как я иногда предполагала с лёгким трепетом в животе, потому что с этого места ему было лучше видно, где сижу я.
Обычно мне нравилось его внимание. Жалко признавать, но это было одно из самых волнующих событий моего дня — ощущать на себе взгляд почти незнакомого человека. Но не сегодня. Сегодня миссис Рейнольдс буквально разорвала меня в клочья, и я мечтала исчезнуть, пока не соберу остатки своего растоптанного достоинства.
Я смотрела в окно, пока автобус ехал с южной стороны города, через шумный центр, на север. Я жила в Фибсборо, в северной части Дублина, недалеко от места, где выросла. Район был живой, когда-то рабочий, теперь слегка облагороженный.
Дорога занимала около сорока минут, и всё это время я гадала, продолжает ли он смотреть на меня. Начался дождь, на окне появилась пелена конденсата, и за стеклом город казался размытым и мерцающим.
Поздняя осень — время, когда темнеть начинает рано, и я это не любила. Ненавидела стоять на остановке в темноте, даже если вокруг были другие люди.
  
Вскоре автобус подъехал к моей остановке. Точнее, нашей остановке. Я знала, что он выйдет сразу за мной. Это всегда было самым напряжённым моментом всей поездки — чувствовать его рядом, когда мы выходили. Потом я, как обычно, поворачивала налево — к дому, а он шёл направо.
Обычно он держался на расстоянии, но не сегодня. Я встала, прошла по проходу к выходу, застёгивая пальто и поправляя шарф. И тут до моего носа донёсся едва уловимый аромат его одеколона — свежий, цитрусовый, с ноткой морского бриза. Волоски на шее встали дыбом, когда я чуть повернула голову. Воздух застрял в лёгких. Он стоял прямо позади меня, на расстоянии всего нескольких сантиметров. Я почти физически ощущала исходящее от него тепло. Когда он выдохнул, его дыхание коснулось моей шеи, взъерошив несколько выбившихся прядей. Ладони вспотели, пальцы сильнее сжали холодную металлическую перекладину, а пульс участился.