Развод. Я (не) буду твоей (СИ)
Голос Софии, пьяный, циничный, полный ненависти и торжества, заполняет мёртвую тишину коридора. Мать замирает, будто ее ударило током. У отца из рук падает телефон, который он сжимал, готовый кому-то звонить.
Они слушают. Их лица меняются. Сперва недоверие, потом растерянность, затем медленное, ужасающее прозрение. Материнская рука тянется к горлу, будто ей не хватает воздуха. Отцовская шея наливается багрянцем уже не от гнева, а от стыда.
Запись заканчивается тихим щелчком.
Наступает гробовая тишина. Прерываемая только доносящимися издалека звуками больницы. Мать смотрит на диктофон, словно на ядовитую змею. Потом её взгляд медленно ползёт ко мне. В её глазах не просто шок. Там крах. Крах всего её мироустройства, где София была хрустальной вазой.
— Это… Это неправда…, — шепчет она, но в её голосе нет уверенности. Есть мольба. Мольба сказать, что это шутка.
— Правда, — отрезаю я. Холодно. Без эмоций. Эмоции сгорели дотла. — Она сама во всём призналась. Она украла его материал. Подсадила себе. Она рассчитывала на деньги и на то, что я ей безоговорочно поверю. Брошу Женю. Порву с ним все связи. А вы…, — мой голос дрожит, но я не позволяю ему сорваться, — вы всё это время обвиняли нас. Вы поверили ей, даже не попытавшись выслушать нас. Не попытавшись просто спросить: “Карина, Женя, что происходит?”. Вы сразу приняли ее сторону. Сразу решили, что это мы монстры.
Отец пытается что-то сказать, издать звук, но получается только хриплый выдох.
— Я не хочу вас больше знать, — говорю я, и от этих слов у меня внутри все леденеет, но одновременно с этим мне становится невероятно легко, как после долгой болезни. — После сегодняшнего. После того, что вы только что наговорили. Вы больше не мои родители. Вы те, кто боготворит Софию. С ней и оставайтесь.
Я поворачиваюсь, собираясь уйти. Но оборачиваюсь, чтобы рассказать им всю правду. Самую жестокую. Самую необходимую.
— Она беременна, да, — говорю я, глядя на их побелевшие лица. — Ребенком, зачатым украденным материалом. И именно ваша София села за руль в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения и врезалась в отбойник. Врачи сообщили нам, что ее ребенок мертв. Именно из-за ее глупости. Она сама убила его, когда вливала в себя литры алкоголя. И вы должны подписать согласие на то, что теперь этого невинного ребенка извлекли. Вы. Ни я, и никто другой, а именно вы. Это ваша дочь и ваша ответственность. Это уже не просто слова. Это реальность. Жестокая и несправедливая, которую вы так любите игнорировать.
Я вижу, как они оба бледнеют ещё больше. Отец хватается за спинку стула. Мать просто качается.
— Так что хватит играть в обиженных и выяснять, кто виноват. Ваша золотая девочка лежит там, и её судьба в руках врачей и, отчасти, в ваших. Примите решение, что делать. Или ждите, когда его примут за вас.
Я поворачиваюсь к Жене. Он смотрит на меня. Я беру его руку. Её тепло — единственная реальная опора в этом холодном, чужом мире.
— Пойдем, — говорю я ему. — Нам здесь больше нечего делать. Дальше вся ответственность лежит на них.
Мы идем по коридору, оставив за спиной двух растерянных людей, чья картина мира только что рухнула с оглушительным треском. Я не оборачиваюсь.
За нашей спиной не звучит ни единого слова. Вместо этого я слышу тихие, всхлипывающие звуки. Это мама начинает рыдать, но я не оборачиваюсь. Это уже не моя боль. Это их выбор. Их расплата. А мне теперь предстоит жить с этой новой, страшной пустотой, которая у меня осталась вместо семьи. И искать опору в человеке, который идет рядом со мной, крепко сжимая мою руку в своей.
Глава 38
Неделю спустя
Карина
Тишина в квартире звенящая, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов и моим собственным, слишком громким дыханием. Я сижу на краю дивана, телефон прилип к ладони. Это уже третий звонок за сегодня. Первый был в семь утра.
Я не выдержала, проснувшись от кошмара, где в машине рядом с Софией сидела я. Второй в обед, от скуки и тревоги, заполняющей пустоту в упакованных коробках. И вот сейчас, вечером. Я набираю номер приемного покоя. Я знаю его уже наизусть.
— Добрый вечер, это… Карина. Сестра Софии. Как… она?
На той стороне слышен легкий вздох. Медсестра, должно быть, уже узнала мой голос.
— Я понимаю, вы волнуетесь, — ее голос мягкий, усталый, не осуждающий. — Она в полном порядке. Насколько это возможно. Ее организм уже почти восстановился, и в скором времени ее переведут в другое отделение, где будут работать с ней уже без сильных успокоительных.
— Она поправится? — спрашиваю я, и в голове всплывают не физические травмы, а ее глаза, полные ненависти и безумия в наш с ней последний разговор.
— По-женски… врач пока не может дать точных прогнозов, — медсестра делает паузу, тщательно подбирая слова. — А что касаемо проблем другого плана…, — она не называет диагноз, но я все понимаю. По тому, что сказал наш психолог. По тому, как выглядят теперь врачи, когда речь заходит о ее психическом состоянии. — Там дела обстоят сложнее. Ситуация серьезная. Я предполагаю, что ей предстоит долгое лечение в специальном учреждении.
Специальное учреждение. Не клиника. Не санаторий. Учреждение. Слово звучит холодно и окончательно.
— Спасибо, — выдыхаю я.
— Не за что. Всего хорошего.
Я сбрасываю вызов и зажмурившись, откидываюсь на спинку дивана. Ощущение, будто я выжата досуха. Это не облегчение. Не печаль. Это пустота, в которой плавают осколки жалости и какой-то бесконечной усталости.
— Ну, что? Как она? — Женя выходит из спальни, держа в руках последнюю, маленькую коробку с книгами. Его лицо спокойное, но глаза внимательно сканируют меня.
— Всё так же, — говорю я, и голос звучит ровно, почти безэмоционально. — За ней сейчас наблюдают. А потом они… они сказали, что переведут ее в другое учреждение.
Он молча кивает, опуская коробку на пол возле остальных. Стопка наших вещей выросла почти до потолка. Наша с ним квартира, некогда уютное, пропитанное нашими историями гнездышко, теперь похожа на склад.
Книги, посуда, вещи… все это упаковано, подписано и готово к отправке. Пустые полки зияют, как черные дыры, поглотившие нашу прошлую жизнь.
— Ты собрала все свои вещи? — спрашивает он, хотя прекрасно видит мой собранный чемодан у двери.
— Да, — киваю я, оглядывая комнату. — Я уже сообщила юристу, что ее услуги нам больше не нужны.
Даже странно произносить это вслух. Та самая битва, ради которой мы искали самого крутого специалиста по “нестандартным случаям”, оказалась ненужной.
Сама судьба вынесла вердикт, куда более суровый и неоспоримый, чем любой суд. Тест на отцовство теперь не имеет никакого значения. Для полиции и гражданского суда наша история превратилась из уголовного дела в медицинскую и семейную трагедию. Которая их больше не касается.
Мы проговорили с Женей все у психолога. Часы, проведенные в уютном кабинете с мягким светом и запахом лаванды, где выворачивали наизнанку нашу боль, злость, взаимные претензии и тот чудовищный груз вины, что я тащила на себе.
И я наконец-то, по-настоящему, кожей и сердцем поняла, что виновата во всем случившемся не я. Не моя ревность, не мое расследование, не мой последний разговор.
Врачи и наш психолог объяснили то, что мы отказывались видеть. Психические отклонения Софии, патологическая зависть, нарциссические черты и склонность к разрушительным поступкам… все это шло далеко из детства. Мы с Женей стали лишь триггером, катализатором, который обострил болезнь до предела. До той самой пьяной поездки.
Я смотрю на его профиль, пока он проверяет, плотно ли заклеена очередная коробка. И задаю вопрос, который крутится у меня на языке уже несколько дней, выжигая изнутри.
— Жень… ты не жалеешь, что твой ребенок…, — я не могу договорить. Слова застревают в горле, превращаясь в комок.
Он оборачивается. Подходит ко мне, садится рядом, берет мои холодные руки в свои теплые ладони.