Развод. Я (не) буду твоей (СИ)

Его глаза горят каким-то лихорадочным, нездоровым блеском, дыхание сбивчивое. Он не смотрит прямо на меня. Его взгляд бродит по комнате, по стенам, по полу, будто ищет точку опоры в этом рушащемся мире.
У меня в груди всё сжимается в ледяной, болезненный комок.
— Жень? Что-то случилось? Что она сказала?
Он проходит в гостиную, проводит рукой по лицу, и я слышу, как он бормочет себе под нос:
  
— Я знаю… я знаю как она это сделала… черт возьми, я теперь все знаю…
Его голос хриплый, надломленный. Не триумфальный. А… опустошенный. Как будто он нашел не выход, а бездну.
— Как? — мой собственный голос звучит тихо, почти шёпотом. — Что ты узнал? Она сказала, как сделала это? Или вы все же… ты и она…
Он останавливается посреди комнаты, его плечи напряжены. Потом резко разворачивается, подходит ко мне и внезапно, с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, прижимает меня к себе. Его объятие не нежное. Оно отчаянное. Как будто он тонет, и я его спасательный круг.
— Нет-нет-нет, Карина. Никогда. Слышишь меня? Никогда я бы не поступил с тобой так подло. Я же тебе говорил, — его обжигающий шепот звучит у меня в волосах. — Я же говорил тебе, что не виноват. Что я не спал с ней. Ты веришь мне сейчас? Веришь, что я не мог так поступить?
Я чувствую, как его сердце колотится где-то под ребром, ударяясь о мою грудную клетку. Оно бьется в бешеном, паническом ритме.
— Жень, я верю. Я всегда хотела верить. Но что случилось? Как она оказалась беременна от тебя? Она заполучила твой материал? Если так, то как? Ты должен мне сказать.
Я осторожно отстраняюсь, кладу ладони ему на грудь, заставляя посмотреть на меня. Его глаза полны такой муки, что мне становится физически больно.
Он делает глубокий, судорожный вдох.
— Помнишь… помнишь, когда мы только начали встречаться? В тот самый первый год.
Я киваю. Как я могу забыть? Трепет, сомнения, первые поцелуи, первую ссору, первое “люблю”.
— Тогда… в тот период, я тебе говорил, что у меня одно время были серьёзные проблемы со здоровьем. Что я как раз закончил курс лечения.
В памяти всплывает смутный разговор за бокалом вина. Он тогда был смущен, говорил об этом неохотно. “Ничего серьёзного, просто мужские штуки. Всё позади”. Я помню как сильно он переживал, когда говорил об этом. 
Этот разговор состоялся практически сразу после того, как между нами все стало более-менее серьезно. Он не стал утаивать, а рассказал в общих чертах все как есть. О здоровье, о проблемах, о том, что проходил лечение, чтобы в дальнейшем, если у нас что-то не получится, чтобы я не накручивала себя. Не думала, что причина во мне.
— Я помню. Но причём тут это? Ты же сказал, что… что твой биоматериал, который ты сдавал был уничтожен по истечении года.
— Так и должно было быть, — говорит он, и в его голосе звучит горькая ирония. — Но твоя сестра… она каким-то чёртом сделала так, что достала мой материал из той клиники. Украла. Сохранила.
Слова повисают в воздухе, тяжелые, нелепые, невозможные. И в то же время… они складываются в чудовищную, но безупречную логическую цепочку. Все ее тайные взгляды. Ее странное поведение, когда она устроилась работать в какую-то клинику лет пять назад. Ее лихорадочный интерес к его здоровью. Ее многолетние, безрезультатные попытки ЭКО. Всё это было не просто так. Это был план. Долгий, изощренный, больной план.
— И все эти ее попытки ЭКО…, — медленно говорю я, устраиваясь на краю дивана, потому что ноги больше не держат. — Всё сходится. Она пыталась забеременеть, но у неё не получалось. И она решила… использовать твой материал, который украла. Как последний шанс, или как нанести мне самый болезненный удар. Или кто знает зачем еще, но она…
Женя кивает, опускаясь рядом со мной. Он смотрит куда-то в пустоту.
— Она знала Карина. Должна была знать, что я сдавал его в той клинике. Возможно, увидела мои данные, когда устроилась туда работать. Или… выследила как-то иначе.
Осознание обрушивается на меня волной тошноты. Это не спонтанная ложь на свадьбе. Это хладнокровно спланированное преступление. Продлившееся годы.
— Но как? — шепчу я. — Как она могла его забрать? Это же не банка с вареньем в холодильнике. У биоматериала строгий учёт, протоколы хранения и утилизации. Нужен прямой доступ. И самое главное… зачем? Ради чего? Что мы ей сделали?
Я поднимаю на него глаза и вижу в его взгляде не злость, а бесконечную усталость и… ту самую любовь, которая была с самого первого дня. Глубокую, настоящую, испытанную всей этой грязью.
— А вот этого я не знаю, Карин, — говорит он тихо. — Но что-то мне подсказывает, что уже в тот момент она не желала тебе ничего хорошего. Возможно, её задевали наши отношения. Возможно, она хотела отомстить тебе за то, что у тебя “всё есть”.
Горькая усмешка вырывается у меня откуда-то из глубины души.
— Но ведь я сама всего добилась. Работа, квартира, наши отношения… Это же не с неба упало. Я работала ради этого день и ночь. Мы работали. Вместе.
— Я знаю, — он берёт мою руку, сжимает её в своей. — Я помню всё, через что мы с тобой прошли. Всё, до последнего дня. И то, что мы сейчас ходим к психологу… это говорит о многом. Мы оба работаем над нашими отношениями. И всё, что мы имеем, нам далось не легко. Но твоя сестра…, — он замолкает, подбирая слова. — Она явно не в себе. У неё проблемы с головой, раз она решилась на такое. Это ненормально. Непрофессионально. И крайне, запредельно подло.
— Ты прав, — выдыхаю я. И чувствую, как вместо страха и растерянности во мне начинает медленно закипать что-то новое. Чистый, белый гнев. — Это… это похоже на правду. На ту самую правду, к которой мы так долго шли. Ради которой прошли через весь этот ад. Свадьба, ложь, полиция, психолог, ЗАГС… Всё это было нужно, чтобы дойти до этой одной, чудовищной разгадки.
Я встаю. Внутри всё горит.
— И сейчас остался лишь шаг. Один шаг, который всё расставит по местам. Она должна признаться в том, что сотворила.
Женя смотрит на меня, и в его глазах читается тревога.
— Карина…
— Нет, — перебиваю я. — Без “Карины”. Как нам связаться с той клиникой, где ты проходил лечение? Мы потребуем отчёт об утилизации. Может, остались какие-то старые сотрудники…
Он отводит глаза. Его плечи опускаются.
— Никак. Я уже думал об этом. Она… та клиника закрылась. Ещё два года назад. Архивы, если и сохранились, то неизвестно где. И даже если мы их найдём, докажем ли мы, что она что-то украла? Это будут наши слова против её молчания.
— А та медсестра? Из другой клиники? Та, что намекнула?
— Ты же слышала. “Мне нельзя”. Она ничего не скажет. Слишком большой риск для неё.
Он прав. Мы упираемся в непроходимую стену. У нас есть страшная догадка, логичная и правдоподобная. Но нет доказательств. Всё строится на предположениях и воспоминаниях, но я почему-то уверена, что все случилось именно так.
Я подхожу к окну, смотрю на темнеющий город.
— Женя, — говорю я, не оборачиваясь. — Если у нас нет вариантов, как это доказать официально… то остаётся только одно.
Я чувствую, как он замирает за моей спиной.
— Карин, ты же не думаешь…
— Именно, — оборачиваюсь к нему. Моё отражение в его глазах кажется мне сейчас сильным, решительным. — Мы поедем к ней. Прямо сейчас. И я заставлю ее сказать правду. Всю. До последнего слова.
— Это опасно. Она может снова что-то выкинуть. Вызвать полицию. Устроить истерику.
— Пусть устраивает. У меня нет другого выхода. Я не могу ждать месяц, пока нас официально разведут, строя догадки. Я не хочу прожить с этой неопределенностью ещё один день. Я хочу смотреть ей в глаза и видеть, как она лжёт. Или… как она не сможет солгать, когда я назову вещи своими именами. Когда расскажу, что я всё знаю.
  
Я подхожу к нему, смотрю снизу вверх.
— Ты поедешь со мной?
Он смотрит на меня. Его лицо медленно меняется. Напряжение уходит, сменяясь той же холодной, стальной решимостью, что у меня.